Несколько дней мы снимали жилье посуточно, пока не нашли приличную однокомнатную квартиру в спальном районе. Там Ирина, впервые за все время, подарила мне себя. Для меня это была сказочная ночь, никогда раньше я не испытывал такого блаженства, я был на седьмом небе. Мы лежали в постели, в наше окно светила луна, и мне хотелось, чтобы так было всегда.
- Ну вот, - сказала она, прижимаясь ко мне обнаженным телом, - жилье у нас есть. Теперь нам нужна машина.
- Будет и машина, - ответил я, замирая от счастья.
На следующий день меня арестовали. Ирина в это время была на учебе. Кроме Ирины, о случившемся знал мой отец. Позже я узнал, что именно он сообщил о моем преступлении в милицию. Мне было 16 лет.
Приговор
Для меня было большим удивлением, что смертная казнь, на которую я так рассчитывал в случае ареста, давно отменена. Я понял, что придется сидеть в тюрьме и, скорее всего, очень долго. Я попал в новую, незнакомую для меня среду - очень далекую от голливудских фильмов и моих представлений о жизни. Цитируя какого-то писателя, можно сказать так: меня запихнули в крохотную камеру, уже заселённую примерно пятьюдесятью тысячами душ. Двадцать тысяч обитателей представляли блохи, ещё двадцать тысяч -- клопы, а остальных я и по сей день не могу классифицировать.
Самым болезненным во всем этом было, конечно же, расставание с Ириной. С первого дня я начал писать ей письма. Меня не интересовало все, что происходило вокруг. Я знал, что когда-нибудь выйду на свободу и приеду к ней. Ни о чем другом я не думал. Я писал ей письмо за письмом - о том, что люблю её, переживаю за неё, хочу её увидеть или хотя бы получить весточку. Я просил написать в ответ хотя бы три строчки - что у неё все хорошо. Но ни на одно из своих писем я не получил ответа. Я всё отчетливее понимал, что ей на меня глубоко плевать. Это осознание перерастало в безумную боль.
Суд вынес приговор: 10 лет в исправительной колонии. Это был максимально допустимый срок для несовершеннолетних. Когда приговор зачитали, моя мать пошатнулась и схватилась за сердце. Отец вообще не приехал смотреть на это. Там, на суде, я увидел родителей Александра - пожилых и убитых горем людей. Но я не чувствовал их горя, потому что был мертв внутри. Тогда я ещё не понимал самой главной истины - что убивая Александра, я убиваю и себя, свою душу. Фактически мои родители также потеряли сына, как и Сашины. Теперь внутри меня жила только одна женщина - "Солнышко".
Я ждал суда не для того, чтобы услышать приговор. Мне было очевидно, что он будет суровым. Я ждал суда, чтобы увидеть Ирину. Она была главным свидетелем по этому делу. Не получив от неё ни одного письма, я все равно продолжал думать о ней и предвкушал, как прямо на суде, когда мне зачитают приговор, я выкрикну: "Ира, я тебя люблю", и меня уведут.
Свидетели шли на суд, чтобы давать показания, прокурор - чтобы обвинять, адвокат - чтобы защищать, а я шел на суд, чтобы увидеть мою возлюбленную и сказать ей эти слова. Но мои ожидания были разбиты и тут. Ира не пришла на суд. Женщина, которую я любил больше жизни и ради которой пошел на это зверское преступление, даже не пришла на вынесение приговора. Через каких-то третьих лиц, она передала судье письмо, что не может явиться по какой-то там надуманной причине...
10 лет. После суда, меня отправили в Питерскую колонию общего режима, но надолго я там не задержался. Тюремная система - как Прокрустово ложе. В ней никто не должен выделяться, все должны одинаково думать и одинаково говорить. Меня она невзлюбила с первых дней. Причиной было моё нежелание участвовать в хозяйственных работах.
Хозяйственные работы назывались "картошка" и проводились раз в неделю. Они проходили так: из отряда называли примерно двадцать человек, которых одевали в грязные робы и на сутки отправляли в подсобное помещение столовой - чистить картошку. Людей, как крыс, закрывали в этой заваленной картошкой подсобке, где нужно было провести сутки без личного времени и сна. Внутренний протест вызывало то, что из ста с лишним человек, которые находились в отряде, на картошку отправляли одних и тех же - кто не сумел затесаться в "блатную колоду". Мне было непонятно, почему я должен ходить на "картошку", когда больше половины отряда так называемых "блатных", "приблатненных", их "помощников" и "помощников их помощников" лежат на своих койках и плюют в потолок. Именно поэтому, когда в списке "добровольцев" на "картошку" зачитали мою фамилию, я пошел в отказ.
