Дар сказала о соседке, которая собирала на похороны, о детях. Алешин кивнул головой: надо, мол. Дар вскользь назвала сумму и беззаботно сообщила, что она сегодня открыла для себя музыку Грига - передавали по радио.
- "Даже заплакала, - похвалилась она. - Я уже научилась плакать, представляешь?!
Алешин поперхнулся чаем, поднял на нее бессмысленные глаза.
- Сколько? - переспросил он. - Сколько ты ей дала?
- Семьдесят пять, - ответила Дар. - А что? У нас же есть еще.
Алешин отставил недопитый чай, криво улыбнулся.
- Глупо, конечно, ссориться из-за денег. - Он помолчал. - Но в нашем громадном городе тысячи алкоголиков и каждый день кто-нибудь умирает. Каждый час. А может, и чаще. Я не могу содержать всех сирот. Не понимать этого не может даже... инопланетянин, из какого бы института он ни был. Прости, Дар, но ты просто ненормальная. И болезнь прогрессирует...
Он ушел в кабинет, но работал мало - ходил, даже закурил, что бывало с ним крайне редко.
Дар попробовала почитать газету. Она опять остро почувствовала, что, несмотря на колоссальный объем информации, которую усвоила перед отбытием на Землю, ей катастрофически не хватает знаний о людях, их привычках, частной жизни. Попробовала, но читать не смогла. От жгучей обиды наворачивались слезы, газетные строки дрожали и расплывались. Вот тебе и жертвенность, и опекунство... Вот любовь по-земному.
Дар разделась, выключила свет. Через полчаса в спальню пришел Алешин и тоже лег. Помолчал, затем неловко попытался обнять:
- Хватит дуться. Расскажи лучше, как там на звездах.
Дар судорожно вздохнула, будто всхлипнула.
- Чисто там, - сказала она и отвернулась.
Алешин прислушался: жена чем-то стучала на кухне. Он тихонько прошел в гостиную, открыл бар. Хотелось холодного - фужера два-три "эрети" со льдом, чтобы снять липкую тяжесть дневной жары, разом погасить заботы дня, которых сегодня было как никогда много. Но лед на кухне, а там Дар со своим дурацким отношением к спиртному: всякий раз, когда ему ну просто необходимо выпить, замирает и смотрит так, будто он по меньшей мере пьет серную кислоту.
Алешин поморщился, налил полфужера минеральной и залпом выпил. Тут же закурил сигарету и отправился на кухню.
Жена стояла возле окна и резала на доске овощи.
"Опять рагу, - тоскливо подумал Алешин. - Нет, она в самом деле ненормальная - брезговать мясом... Сказать? Нет, от ее "если надо"... и так тошно".
Дар улыбнулась мужу:
- Я купила два арбуза. Они в холодильнике.
Алешин немного оттаял душой, присел на скамеечку возле раковины мойки.
- Ты знаешь, - сказал он, разглядывая гирлянды освещенных окон соседнего дома. - Меня этот Меликов доводит до белого каления. Он все-таки копает под меня. Его бесит мое профессорство. Бездарность любой прогресс, любое продвижение воспринимает как отклонение от нормы. Да, да! Бездарность всегда считает себя нормой. Эталоном! Больше того государственным стандартом...
- Опять ты кричишь, - заметила Дар. - Я же тебе говорила: не обращай внимания. Твое дело - заниматься наукой. А у вас поединок самолюбии.
- Много ты понимаешь, - озлился Алешин. - Я сегодня зашел к нему насчет своей монографии. А он мне с ухмылочкой: "Трудную стезю вы себе выбрали, Геннадий Матвеевич. Массы нынче обольщены идеей профессора Шкловского об уникальности нашей цивилизации. Ваша же концепция..." Тут я ему: "Концепция не моя, дорогой коллега. Она Джордано Бруно принадлежит".
- Можно было Анаксагора назвать. Или школу Эпикура, - сказала Дар. Они ведь раньше провидели.
- Эпикур, - фыркнул Алешин. - Да Меликов и о Гомере в жизни не слыхал. Он знает только, что такое свинья и как ее подложить.
- Если хочешь, я помогу тебе, - сказала жена, нарезая кубиками картошку.
Чтобы не выругаться, Алешин выскочил из кухни. Уже не таясь, открыл бар и выпил еще полфужера коньяку. Захотелось что-нибудь съесть. Он опять пошел на кухню, мысленно постанывая, как от зубной боли: "Сколько можно повторять эти унизительные "если надо", "если хочешь"... С одной стороны, собачья преданность, с другом - осточертевшая игра в "звездную девочку", высшее существо. Как я только терплю..."
- Хочешь, я позвоню Шкловскому? - спросила Дар, когда он выудил из банки маслину и бросил ее в рот. - Прямо сейчас позвоню и все ему объясню. Ну, в общем, что ты прав.
Алешин от неожиданности чуть не подавился.
- Бред! Чушь собачья! Паранойя! - закричал он, выплюнув косточку. Твои сказки хороши только для постели! Для по-сте-ли! Уже сто раз говорено: не вмешивай в серьезные дела свой бредни. Что ты ему скажешь?! Где доказательства в конце концов? Ты можешь хоть что-нибудь доказать? Ему, мне?
Дар побледнела, отложила картошку. Лицо ее исказилось.
- Не могу, - тихо ответила она. - Нельзя. Я же говорила тебе - почему нельзя. Я могу только объяснить. Я много раз пробовала тебе объяснить, помочь. Но ты ни разу не выслушал меня до конца. Не воспринял мои слова даже за фантазии.
