Он зачастил к Картерам. По выходным Брюс, вечно усталый человек с грушевидной фигурой, отмывал свой старенький «Форд» и подстригал крошечный газон, который становился аккуратненьким, как на картинке. Его жена все свободное от сна время занималась уборкой дома. Старушка Маргарет любила тряпичных собачек, плюшевых медвежат и другие мягкие детские игрушки, которые обитали в ее комнате. Входя в дорогой магазин, фешенебельную гостиницу или ресторан, она неизменно испытывала тревогу, поскольку боялась, что выглядит не так, как надо, и кто-нибудь может попросить ее покинуть помещение. Кен не сомневался, что она никогда не оставляла ребенка без присмотра, никогда ни с кем не целовалась, кроме своего мужа, и никогда не готовила пищу грязными руками.
Ее дочь Хелен, двадцати двух лет, была почти точной копией своей матери, правда, обладала при этом привлекательным свойством: в ней чувствовался дух борьбы, словно она пыталась достичь большего, чем мать. Преподаватели педагогического колледжа познакомили ее с основами изящных искусств, и она много времени проводила в Олбрайтском музее изобразительного искусства, с торжественным видом старательно копируя великие полотна. Когда Кен танцевал с ней, она держалась чопорно и в ее движениях ощущалась неловкость. Но однажды, придя к ним без предупреждения, Кен услышал музыку, доносившуюся из радиоприемника с маленькой террасы, и был поражен, увидев ее танцующей в одиночестве с удивительной грациозностью. Она так увлеклась танцем, что не услышала, как он подошел, и, не желая приводить ее в замешательство, Кен вернулся к входной двери и позвал ее. Музыка немедленно прервалась. «Привет, Кен! – откликнулась она. – Я здесь, за домом». Когда он вышел на террасу, она уже сидела в шезлонге и вязала; ее обычно болезненно-бледное лицо непривычно зарделось.
В тот же вечер он сделал ей предложение, и с коротким вздохом она ответила: «Да, если папа и мама будут согласны». Ее поцелуй был поцелуем порядочной девушки, думал он, полным целомудрия и сдержанности.
Старая Маргарет расспросила о его доходах, заручилась его обещанием никогда не покидать Буффало, после чего коснулась сухими губами его щеки и пожелала счастья. Тем же вечером она созвала всех своих знакомых, чтобы сообщить им «большую новость», особо выделяя тот факт, что ее будущий зять – выпускник Гарвардского университета.
Месяц спустя молодые обвенчались в методической церкви по соседству и на медовый месяц улетели в Нью-Йорк. В гостиницу приехали в семь вечера. Закрыв за собой дверь, Кен обнял Хелен, но она была настолько перепугана, что его охватило чувство жалости и он стал серьезно объяснять ей: женитьба вовсе не означает, что брачные отношения должны отправляться немедленно; так или иначе, секс не играет никакой роли. Очевидно, она испытала колоссальное облегчение и, задернув в номере все шторы и погасив все светильники, принялась надевать ночную рубашку, ни на минуту не оставляя свое тело обнаженным.
Первые дни медового месяца Хелен оставалась скромной и целомудренной, как монашенка. На третью ночь Кен лежал с открытыми глазами на самом краю двуспальной кровати. Его снова одолевали воспоминания о Сильвии, а он было надеялся, что они уже никогда не вернутся. В три часа утра он поднялся с постели, раздвинул занавески и встал у окна, глядя с двенадцатого этажа на улицы Нью-Йорка. К своему немалому удивлению он вдруг на миг почувствовал желание выпрыгнуть. Так просто отпереть задвижку, поднять раму и выскользнуть головой вперед, с шумом рассекая прохладный и пахнущий лавандой ночной воздух, найти свой конец на тротуаре внизу… Потрясенный такими мыслями, он повернулся лицом к кровати, где на белом фоне подушки виднелись очертания головы Хелен. На маленьком столике рядом с кроватью стоял графин с водой. Кен остановил на нем взгляд, и перед ним встала еще более ужасающая картина: он берет графин и наносит ей удар по голове, бьет ее до смерти. Он чудовищно ясно представил себе, как стоит у ее трупа с графином в руках, занесенным над головой. Он даже увидел себя со стороны, как ставит графин на место и, сняв трубку, говорит телефонистке: «Вызовите полицию. Я только что убил свою жену». Нетерпеливым жестом Кен тряхнул головой, чтобы привести в порядок мысли, и снова забрался под одеяло, старательно избегая прикасаться к жене.
Утром, когда он проснулся, Хелен была уже одета и сидела в кресле, читая библию. Она нервно улыбалась, пока он выбирался из постели в своей мятой пижаме. Кен хотел было обнять ее, чтобы приободрить, проявить чуть ли не отеческую нежность, но прикосновение к ее плечам оказалось настолько приятным, что он не заметил, как стал уговаривать ее и понес на руках к кровати, непрерывно целуя и прекратив это лишь в тот момент, когда понял, что она плачет. Он резко остановился, стараясь подавить в себе нарастающую злобу, и с отчаянием выпалил:
– Я не сержусь на тебя, Хелен, здесь другое! Думаю, это судьба; Бог мой, я знаю, ты не виновата!
