Она повернула лицо, и получилось у нее это довольно резко. Последнее время Барт начал замечать, что нервы у нее пошаливают. Она подняла руку и отвела прядь волос, оставив на лице полоску муки. В тридцать пять лет Сильвия оставалась на удивление красивой женщиной с плотной фигурой, все еще тонкой талией и лицом, которое выглядело совсем молодым, если она не была утомлена. Правда, случалось это очень редко.
– Кен Джоргенсон! – воскликнула она. – Что это ты о нем вдруг вспомнил?
– Он хочет приехать сюда. Просит две комнаты на август, – голос Барта прозвучал невесело.
– Любопытно, – сказала Сильвия.
– Я думал, может быть, лучше отказать ему, – Барт испытывающе посмотрел на жену.
– Почему? – иногда взгляд Сильвии удивительным образом затуманивался; вот и сейчас Барт совершенно не мог определить, о чем она думает.
– Сильвия, тебе на все наплевать, черт возьми! Разве ты его не помнишь?
– Помню.
– Так вот, то, что он намерен приехать – уродство, ты не находишь? Любой первокурсник, изучающий психологию, скажет тебе, почему такой человек, как он, хочет…
– Если я еще хоть раз услышу слово «психология», я закричу! – перебила Сильвия. – Закричу в буквальном смысле.
– Хорошо, но…
Вошла Лилиан, чернокожая повариха, с пачкой сахара в руках.
– Давай обсудим это у себя в комнате, Барт, – сказала Сильвия.
Барт последовал за ней в их спальню над гаражом – маленькое помещение, предназначавшееся в свое время для шофера и его жены. Стены комнаты были оклеены бледно-зелеными обоями, выцветшими от дыма нового керосинового обогревателя, который делал ее обитаемой в зимнее время. Всю хорошую мебель переставили в другие комнаты, поэтому здесь почти не осталось вещей без дефектов: кувшин для воды был щербатый, на коврике виднелось чернильное пятно и даже у стула, на котором сидел Барт, подлокотник носил следы неумелого ремонта.
– Послушай, – сказала Сильвия, – мы держим гостиницу. Человек просит две комнаты, и они у нас есть. Только и всего.
– Может быть, нам придется несладко…
– Ну и что? – прервала его Сильвия. – Ну и что, Барт? Мы занимаемся бизнесом, не гак ли? Это уже не хобби. Нам нужны деньги. Давай смотреть на вещи с этой стороны, если тебе так легче.
– То, что мы потеряли деньги, вовсе не означает, что мы должны терять еще и чувство собственного достоинства.
– Достоинство! – сказала Сильвия. – Сарай для лодок гниет, в крыше течь, а ты хочешь отказаться от денег из-за чувства собственного достоинства. Мы боремся за жизнь, Барт. Видимо, ты никогда этого не понимал.
В прихожей за дверью стоял и слушал этот разговор их сын Джон Хантер, симпатичный и не по годам зрелый четырнадцатилетний юноша. Он не мог найти свои теннисные тапочки и думал, что мама знает, где они лежат, но опыт давно приучил его не вмешиваться, когда родители спорят. Большая часть из того, что он слышал в ожидании окончания спора, не имела для него никакого смысла, но ему было ясно: возникли какие-то чрезвычайные обстоятельства. Сжимая в кармане бойскаутский нож, Джон представлял себе, как он спасает маму от толпы бандитов. Словно часовой, стоял он, прислонившись спиной к двери, и был готов встретить любых непрошенных гостей.
Выйдя в коридор, Сильвия встретила сына и пошла с ним в его комнату искать теннисные тапочки. Она терпеливо осмотрела пол, полки в шкафу, взглянула за дверь и, наконец, вытащила их из-под кровати.
– Вот, – с усталой улыбкой сказала она. – Когда ты научишься обходиться своими собственными глазами?
Джон ухмыльнулся.
– Спасибо, – сказал он и, взяв тапочки, выскочил из комнаты.
Сильвия хотела вернуться на кухню, но, почувствовав неожиданную усталость, опустилась на кровать сына.
«Кен Джоргенсон. Кто бы мог подумать, что он вернется? Встретить его снова будет трудно, но чертовски любопытно, и стесняться нечего», – подумала она. У каждого в прошлом был кто-то, о ком вспоминаешь в полночь, когда никак не можешь уснуть, и кровь приливает к лицу. Она здесь не исключение. Есть женщины, имевшие много любовников, целую вереницу мужчин, о которых они вспоминают, может быть, даже с удовольствием и без всякого смущения. Почему же после стольких лет, – она приложила ладони к лицу, – один лишь звук его имени заставляет краснеть? Беда в том, что то был не любовный роман. В ее отношении к Кену Джоргенсону было что-то ужасно мерзкое. «Нет, это не похоже на любовную историю. Скорее, развратный поступок, и поэтому я краснею. И все же не я одна была виновата. Всегда можно найти оправдания, объяснения, но…»
