А что если очередная эпидемия, это не просто инфекция? Что если это способ заставить человечество остановиться, проанализировать свой опыт, оглянуться назад и задуматься о будущем? Что если проблема эта выходит далеко за рамки медицинской, да и любой другой науки? Вот об этом уже не в первый раз задумывается профессор Марк Карецкий, а также, в силу определённых обстоятельств оказавшийся совсем не в привычных для себя условиях, и его сын Эрик.
1.
Эрик вошёл в квартиру, напряжённо прислушался и затем облегчённо выдохнул. Какое счастье, дома никого. Совершенно напрасно переживал. Вполне себе можно было бы ещё подзависнуть у Дрона. Хотя всё же нарываться не стоило. Эрик представил тревожно-вопросительные глаза матери, всё чаще устремлённые на него в последнее время, вздохнул и открыл холодильник. Конечно, её он меньше всего хотел бы расстраивать. Но, что поделать, видимо, этого никак не избежать. Он отрезал по толстому куску сыра и колбасы, намазал майонезом большой ломоть хлеба, затем соединил все ингредиенты, накрыв их ещё одним куском майонезной горбушки, и открыл банку колы. Установив всё это на поднос, он захватил по дороге пару бананов, прошёл в зал и включил телевизор. Сразу по нескольким каналам сообщалось об эпидемии, которая уже несколько месяцев гуляла по некоторым странам, собирая богатый урожай, и вот теперь грозила добраться до их страны. Эрик несколько минут смотрел на кадры из неизвестной больницы, где медики в защитных костюмах суетились возле носилок с больными людьми, заносили капельницы в изолятор, принимали новых пациентов.
Глядя на экран и слушая напряжённо-размеренный голос диктора, сообщающий о жертвах и числе заражённых, Эрик подумал о родителях, работающих сейчас где-то в своей лаборатории. Он попытался вспомнить, но не мог, что мать говорила ему… Какие-то осложнения, вызванные эпидемией, в связи с чем они вынуждены работать сверхурочно… Честно говоря, он не очень внимательно слушал. Тем более, это было после того, как он сказал, что бросает колледж. Его родители не стали устраивать никаких разбирательств по этому поводу. Не было шумных сцен, обвинений в чёрной неблагодарности и горячих призывов к благоразумию. Он знал, что родители его до этого бы не опустились, и ничего подобного себе бы не позволили. Отец просто спросил почему. И Эрик ответил. Попытался объяснить, как умел, что не хочет, как они отказаться от свободы и от мечты. Но вышло это у него, как показали дальнейшие события, видимо, не очень хорошо.
– От какой мечты? – язвительно произнёс тогда отец, – Как бы сделать так, чтобы ещё больше ничего не делать? Или, какую бы татуху и куда ещё набить? Или от обсуждений с такими же лоботрясами никчёмной жизни ваших предков?
– Я не хочу, как ты, – прошипел тогда Эрик, поскольку его доводил до исступления отцовский сарказм, – отказываться от самого себя и своего предназначения, ради пресловутой репутации благонадёжного человека и весьма сомнительной радости от ощущения своего приличного социального статуса… Да, кое-что было сказано в тот вечер такое, от чего не так-то просто отмахнуться. Эрик тогда выкрикнул, что не хочет, как отец торчать целыми днями в каком-нибудь офисе за грошовое жалованье… И что-то добавил про рабскую психологию. Зачем он это сказал? Ему ведь было отлично известно, что родители любят свою работу. Отец тогда так посмотрел на него… Ему никогда не забыть. Он помолчал, а потом с видимым усилием, будто каждое слово давалось ему с большим трудом, выдавил:
