В день, когда уехал Пол, новости из Европы стали необходимы, поэтому они подписались на еженедельник «Торонто Ворлд». Здесь печатались списки погибших, пропавших без вести, раненых или – в очень редких случаях – попавших в плен канадских солдат. При этом все прекрасно понимали, что письма могут затеряться, потому что многоступенчатая бюрократия войны часто подводит. Сначала боялись плохих новостей, боялись два долгих года, а потом просто нужно было узнать.
Всё было предписано: приличествующий срок траура по мужу или брату; период, который женщина должна выждать после смерти супруга, прежде чем можно будет вновь выйти замуж; слова, какими допустимо выражать сочувствие; ограничения в поведении, которые следовало соблюдать вдовам в первое время возвращения к привычным радостям светского общества, вплоть до оттенков платья. Но никто не предписывал, сколько можно ждать, прежде чем сдаться и начать оплакивать отсутствие тела, праха, даже перемазанного грязью обрывка униформы. Правила, которые Петра так любила нарушать, во всяком случае те, какие касались её личной жизни, теперь стали бы спасением. И кроме понятной зависти, испытываемой к тем семьям, куда вернулся солдат, сильно раненный, но живой, Гарри и Петра ощущали нелепую зависть к скорбящим, у которых были доказанные причины скорбеть, и они пусть жестоко, но были избавлены от нестерпимых мук ожидания.
Хорошо, что они не завели банковский счёт на ферму, лишавший Петру всяких прав. Поскольку ближайший банк был очень далеко, Пол, как и все они, взял в привычку хранить некоторую сумму в надёжном ящике, а большинство чеков, полученных за зерно, относить в магазин. Остатки он всегда отдавал Петре, своей надёжной спутнице, и продолжал так делать, когда она вышла замуж, поскольку знал, что она старательно ведёт учёт. В случае его смерти по условиям завещания, копию которого она нашла в кухонном ящике, всё его имущество переходило к ней как ближайшему родственнику.
Весной 1918 года, дождавшись, когда стает снег, они совершили символический поступок: убрали изгородь, разделяющую их участки, и на её месте поставили ворота.
Вести об окончании войны, о которых трубили в газетах и возвещали с деревянных колоколен, быстро распространились, но сыновья и дочери возвращались домой намного медленнее. Известие о том, что они принесли с собой смертельно опасный вирус инфлюэнцы, было до того чудовищным, особенно в самый яркий момент осознания того, какую несоизмеримую жертву принесла страна, что люди просто не могли этого принять, не могли поверить. Многие заявляли, что это всё немецкая пропаганда, которую разносят по прериям сторонники фрицев или большевики, а то, может быть, и сами пленные немцы, которым позволили работать на ферме в силу нехватки мужских рук. Другие, ненамного более разумные, считали непатриотичной трусостью беспокоиться о такой чепухе, как инфлюэнца, когда героические дети империи возвращаются домой, и в первую очередь нужно воздать им достойные почести.
Петра узнала об эпидемии раньше и больше других, потому что одна из её подруг, вопреки протестам всей семьи, добровольно пошла работать медсестрой в военный госпиталь на востоке Канады и своими глазами видела, отчего пустели палаты. С учётом познаний Петры по части медицины она детально описывала ей всё происходящее. Люди пытались принимать меры: носили маски, избегали больших скоплений народа. Многие даже уезжали в деревни. В Баттлфорде и маленьких городах поблизости никто не волновался, потому что чистый воздух и образ жизни фермеров были до того здоровыми, что никакая болезнь не могла к ним пристать.
После долгих споров с церковным старостой, заявлявшим, что инфлюэнца – всего-навсего обыкновенная простуда, если вы, конечно, не какой-нибудь малахольный, Петра настояла, чтобы они с Гарри пока перестали ходить в церковь; пропустить благодарственный молебен по случаю победы было, в общем-то, не смертельно. Когда приехали молотильщики, она велела Грейс сидеть в кухне, вместо того чтобы помогать подавать на стол и убирать тарелки. А когда объявили, что в Юнити состоится парад в честь перемирия, она строго-настрого приказала дочери остаться дома, даже несмотря на то, что туда собирались все её друзья. Гарри выразил желание пойти.
– Думаю, не нужно уговаривать тебя надеть маску, – сказала она, и он если услышал в её словах иронию, то лишь лёгкую.
– Может быть, мне всё же остаться? – предложил он.
– Нет, нет. Ты совершенно прав. Кто-то из нас должен почтить Пола. И твоего брата.
После долгих лет ранящего молчания Гарри получил столь же ранящую своей малосодержательностью фотокарточку из Честера, почти в точности такую же, как он представлял себе в начале войны. На ней был по-прежнему прекрасный, пусть даже постаревший и усталый, Джек в униформе; Джорджи примостилась рядом на стуле, а на каждой руке сидело по крепкой, здоровой дочери. «Вернулся в целости и сохранности! С приветом, Джек» – вот и всё, что было выведено на обороте. По всей видимости, он подписал таким образом не меньше десяти карточек.
