– Хорошо. Спасибо, Гарри. И… не старайся запомнить всё, что она говорит, чтобы потом передать мне. Важнее всего то, что она наконец открывает душу.
Гарри кивнул, и Гидеон улыбнулся, прежде чем оставить его сидеть на скамейке. Перед тем как вернуться в дом, Гарри наблюдал, как врач разговаривает с Сэмюелем. Позже к ним присоединился мужчина, хохотавший за завтраком, запомнить имя которого было слишком трудно.
Гарри попытался представить Гидеона без свисающих усов. Губы, спрятанные за ними, были, наверное, полными, почти как у девушки. Было нетрудно вообразить доброго доктора обожаемым ребёнком, которого хвалили и потворствовали всем его желаниям, чтобы он мог вдохнуть, как чистый воздух, власть. Никого из них не просили приехать сюда, подумал Гарри, благодарный, что ему позволили это сделать. Они были его живыми игрушками, по прихоти вытащенными из грязной коробки, и он так же легко мог выбросить их обратно в темноту, утратив к ним интерес и перестав получать от них удовольствие.
Вечером Урсула появилась за своим отдельным столиком чуть позже обычного – у неё были какие-то дела с прислугой, – как раз когда Хохотун и его друзья с напрягающей настойчивостью принялись убеждать Гарри, что ему не стоит держаться от них в стороне. К счастью, на помощь пришла Мейбл, предпочитавшая никого не слушать, когда ей представлялась возможность говорить, и он незаметно для самого себя втянулся в приятно безличный разговор с Бруно о лошадях и о печальных судьбах тех, кто отправился на войну. Когда Урсула вошла, она поймала его взгляд и чуть наклонила голову в знак приветствия.
После ужина они отправились в библиотеку, где Гидеон читал им вслух – обычная, но не обязательная практика. Сэмюель и оба приятеля Хохотуна с ними не пошли.
– Я хочу прочитать всем вам небольшую недавнюю статью Эдварда Карпентера. Социалистические взгляды мистер Карпентера могут не всем прийтись по вкусу, но я надеюсь, вы проникнетесь к нему симпатией. Может быть, вы помните, как я читал вам кусочек из его работы о неравноправии в браке.
Гидеон чуть поклонился, откашлялся, разгладил листы лежавшей перед ним брошюры и окинул маленькую аудиторию таким взглядом, будто собирался прочесть им историю «Эльфы и башмачник» или «Три сердитых козлёнка».
«
Это была увлекательная статья о традициях, общих для многих древних и современных культур, включая племена инуитов и североамериканских индейцев, в которых мальчиков и девочек воспитывали в духе среднего пола и впоследствии выбирали на роль шаманов или прорицателей. Она перескакивала из одного временного отрезка в другой, от сиуксов[23] к ассирийцам, касалась неправильно переведённых отсылок к храмовым проституткам и жрицам Астарота и Астарты в Ветхом Завете и у Геродота. Как ни странно, в статье ничего не говорилось о традиции христианских священников скрывать свой пол и ноги за рясами, чтобы придать своему образу таинственности.
На протяжении чтения Гарри часто бросал взгляды на Урсулу. Что характерно, она заняла жёсткий стул с прямой спинкой, вместо того чтобы усесться рядом с остальными в кресло или на диван. Она внимательно слушала, но ближе к концу торопливо вышла, и Гарри заметил разочарованный взгляд, которым её проводил Гидеон. Гарри тоже решил не задерживаться: на него снова нашла сонливость, а Хохотун, вдохновившись услышанным, вытащил откуда-то карты таро и пообещал предсказать всем их будущее, отчего Гарри занервничал.
Мужчина стоял перед ним в ярком свете луны. Они были у маленького домика в Вефиле, поэтому Гарри сразу понял, что это сон, но образ был таким же ярким, как в реальности, и таким же пугающим, как настоящая угроза. Это был высокий мужчина, почти великан, заслонявший собой луну. Гарри сразу узнал его по особенному запаху мяса, по дразнящему тону. Он придвинулся ближе и произнёс мерзкие слова. Гарри ударил его в челюсть с такой силой, что мужчина отлетел в сторону.
Он тяжело упал, ударившись обо что-то. Вид его, распростёртого, почти беззащитного в лунном свете, вызывал желание столь же сильное, как и страх, отчего страх ещё больше усиливался.
Гарри знал, что единственный выход – сбросить его в реку раньше, чем он придёт в сознание. Он потащил его за сапоги по траве, но, конечно, ботинки в итоге остались у него в руках. Тогда он взял мужчину за ноги, лихорадочно стянув с него носки, чтобы получше ухватиться, и поволок к реке, уже понимая, что это безнадёжно. Большие, костистые, горячие ноги, сжатые в его руках, пугали своей невозможной близостью, а тело становилось всё тяжелее и тяжелее.
