— А Чураков так разъяснил. Подтолкни — это и значит поддержи, это и значит спаси, помоги. Если человеку облегчить падение, разве это не помощь ему? Чем скорее упадет, тем меньше будет мучиться, тем скорее станет свободным. Разве не так? Прикинь, вот падаешь ты в пропасть, внизу острые скалы, шакалы какие-нибудь. И о чем мечтаешь в такой момент? Правильно, как бы побыстрее! Ожидание смерти страшнее, чем смерть. Вот человек ненужный, никчемный, он падает, он страдает от жизни. Разве не лучше ему помочь, чтобы не страдал? Так что подтолкни падающего! А то они сами медленно тут начнут падать, весь белый свет завалят, ни пройти добрым людям, ни проехать. Кому польза? А кто примется поддерживать, сам силы попусту растеряет. Что получим в результате? Поддерживающий сам станет падающим. Господин Чураков человек уникальный, Сергей Григорьевич. Умный и сильный.
— И многих он тут поддержал таким образом?
Шапаков взял стакан, медленно, жмурясь, не отрываясь, выпил вино. Снова долил до краев и пододвинул стакан почти вплотную к Степанову:
— Пей.
— А ты у него что же, правая рука?
— Ага. Пей, Степанов, пей. Помяни.
— Кого поминать? — Степанов насторожился.
— А младшенького, младшенького Зеленцова. Земля ему пухом.
— Но умер-то старший.
— А старшего я уже помянул, Григорич. И не умер он, Степанов. Он не умер. Это ты его убил.
— Ты что, Шапаков? Сумасшедший? Что ты несешь?
Шапаков принялся ковырять ногтем в зубах и заговорил невнятно (палец мешал):
— Слушай, Григорич, внимательно слушай. Тьфу, откуда жилки-то в молодой косулечке? Тьфу ты! Уколы ему ты сделал?
— Я? Да, конечно. Разумеется.
— Разуме-э-эетцца-ааа… — Шапаков высунул язык и подвигал им. — Конечно! А как же! Спасти вроде хотел. Поддержать, да?
— Да почему же «вроде»? Что ты говоришь? Кофеин, кордиамин, лобелин. Что я еще мог? Я даже сердце пытался запустить дефибриллятором. Что я еще мог?
— Лобелин? Степанов, а где ты взял ампулы с лобелином?
— Как где? В отделении у себя. Бойко дал. Целую коробку. Лобелина мало в отделении, последняя упаковка, он несколько ампул оставил себе, остальное мне дал. На всякий, мол, пожарный случай. Мало ли что.
— Да что ты говоришь, Григорич! Нет в этих ампулах никакого лобелина. Нет.
— А что же там? — рефлекторно сказал Степанов.
— Там? То, что надо. Если хочешь, на вскрытии обнаружат. А знаешь, где сейчас остальные ампулы? Остальные ампулы в больнице, в твоем столе. Пока. Или уже. Как хочешь понимай.
— Вскрытие неизбежно?
— Вовсе нет. Они оба безродные. Никто не будет настаивать.
— Прокуратура…
— Да ну тебя, Степанов. Какая прокуратура? Когда у нас сменился прокурор? Знаешь?
— Не помню. Месяца три назад, кажется. А что?
— А когда нового мэра прислали?
— Вроде… тоже месяца три, может быть, четыре. Не помню.
— Дача мэра будет, Степанов, вон на том холмике слева от озера, а дача прокурора нашего вон там, что справа. А твоя, Степанов, между ними. Или ты хочешь на отшибе? Можем и на отшибе. Мы многое можем, Степанов.
— Не убивал я никого, Шапаков. Ты чушь какую-то несешь.
— Да? Вскрытие покажет.
— Дай мне воды. У вас тут вода есть какая-нибудь?
Шапаков посмотрел на небо.
— Вода сейчас будет. Много воды. Очень много хорошей воды, Сергей Григорьевич. Хоть залейся. В вагоне холодильничек, там «Боржоми». Кофе в термосе.
Стремительно темнело. Фиолетовая, слегка клубящаяся туча быстро двигалась из-за стены соснового бора. Было видно, как ее плотная темная тень, изгибаясь, бежит по холмам и полям в сторону чураковского озера, на деревню Усолу.
— Град? — сказал Степанов.
— Град, — кивнул Шапаков. — Сильный град, Григорич. Пойди в наш вагончик, поработай как следует над заключениями о смерти братьев Зеленцовых. Над заключениями, над свидетельскими показаниями. Единственный свидетель, обрати внимание, это ты. Надеюсь, ответственность свою понимаешь.
— Это что же получается? Писать свидетельство о смерти на человека, который жив?
— Да что тут сложного? Ты просто бюрократ какой-то. Причина будет та же. Перебор, отравление, острая интоксикация, блокада сердца, почечная недостаточность. И так далее. Я что, тебя учить должен? Я же электрик, а не судмедэксперт. Ты вот знаешь, что такое ом, килоом, вольт, ампер?
— Бог мой, да откуда? В школе что-то…
Шапаков взял стакан Степанова:
— А то нагреется наша хванчхара. — И выпил большими глотками. Кадык двигался как поршень.
Тут из кустов к столу вышел Чураков. Он был в длинной солдатской накидке, капюшон глубоко закрывал голову.
— Шапак, — очень медленно и глухо сказал он, — ты чего, хочешь мне простудить боярина Сергея, сына Григорьева? Не видишь, стихия надвигается?
Шапаков вскочил, вытянулся во фрунт, утерся и сказал звонко, громко, радостно:
— Никак нет, вашбродь! Накормлен, напоен! Разъяснительная беседа проведена в полном объеме, а ежели что, вдолбим-с дополнительно и с должной доходчивостью!
— Ну, поехал? — склонился как бы в поклоне Шапаков.
— Мотай, смерд. Давно пора. Глушитель поставь.
— А что, не дошло? — сказал Чураков, глядя на Степанова. — Сергей Григорьевич, скажи, успокой душу, все ли ты понял должным образом?