— А чего же ты свое-то не вылечил?
— Свое? У меня не болит. Я проверяюсь, все нормально пока.
— Да? А теперь оно у тебя растает.
— Ну, бабуля, хватит, ей-богу. Накликаешь тут мне. Без тебя тошно.
— Хватит так хватит, и так много. Только ты не бойся, мил человек. Я помолюсь за тебя, больно не будет. Прощай!
Бабушка-безножка поскакала в свою норку.
— А я и не боюсь! — досадуя на срыв, почти крикнул Степанов. — Почему прощай?
Она обернулась. Показалось, что сквозь бабушку просвечивают руины сарая.
— Я пошла. А то картохи совсем сгорят. Иди себе и ты. Ждут тебя, мил человек.
— Кто ждет?
Но бабушки уже нигде не было. И появилось такое чувство, словно ее не было вовсе, привиделась.
6
Степанов откинулся на спину, руки сложил под голову, улегся на теплую траву. «Как сильно и замечательно пахнут трава и земля! Я и не знал».
Возник и уселся на груди кузнечик, нарядный, с малиновым брюшком. Степанов улыбнулся и затаил дыхание.
Небо было сине-белесое. Над деревней Усолой по-прежнему стояли полосатые облака, словно кто-то чудовищной белой метлой… «Облака, они что тут, навечно?» В вышине реяли черные «галочки» и «птички» — стрижи, наверное, или ласточки. Предвещают дождь? «Когда я в последний раз смотрел на небо? Вот так, просто, бездельно и бездумно, лежа на теплой земле, и чтобы нарядный кузнечик так доверчиво спутал меня с травой… Кажется, только в детстве…» Степанов вспомнил психолога Зеленцова, однофамильца несчастных братьев, который очень советовал в трудных ситуациях думать о себе как бы в третьем лице, со стороны, это будет не раздвоение личности, а психоанализ самого себя, диалог с самим собой, чтобы не терзаться, не страдать попусту, а утешать, чтобы не мучиться, а оправдывать.
Сейчас он, доктор Зеленцов, то есть Степанов, лежал на теплой траве и следил, как реют свободные стрижи в прекрасном высоком небе, ощущал, как нежно и остро пахла полынь, и это было место замечательное, хотя и под полосатым облаком, и, как Микула Селянинович, Степанов набирался новых сил от родной земли.
А в это время на краю деревни закапывали в глину братьев Зеленцовых, несчастных, никчемных алкоголиков, погибших от дурного самогона и нежелания жить.
Кузнечик снялся и с еле слышным треском улетел.
Степанов сел. «Нет, это никакой не психоанализ. Это пустая констатация. А ты, безногая бабка Тятя, нисколько не права. В конце концов, ни Чуракову, ни Шапаку сдавать меня никак не с руки. И Бойко не с руки. Надо успокоиться и все обдумать еще раз».
— Бэ-э-э, — раздалось за спиной.
Степанов обернулся.
Кудлатая утренняя козочка стояла невдалеке, что-то жуя.
— Чего тебе? У меня нет ничего, — сказал Степанов.
Козочка покивала, помотала головой, щипнула травинку из-под ног.
— Дай пирожка, Степанов, — сказала она. — Бэ! — И высунула свой розовый язык.
И, повернувшись, поковыляла на тоненьких ножках в крапивные заросли развалин сарая.
Степанов выдрал неподатливую травинку, пожевал. Горькая. «Тьфу! Надо же так устать… Глюки начались. Дурацкая бабка, дурацкая коза… Тьфу… Ладно хоть не боднула, паршивка такая», — подумал Степанов.
Он забрался в машину. Душно, противно, тяжело. Голова пухнет, в руках слабость. «Нельзя нарушать режим, Степанов! Надо бы все-таки поесть чего-нибудь. В этих коробках в багажнике, наверное, есть съестное».
И правда, там были завернутые в фольгу, еще теплые, очень сильно поджаренные перепелки, обмазанные острым соусом, внутри печеные яблочки…
7
Машина, послушная (какой отличный бензин!), бесшумно неслась по ровной полевой дороге.
У тополиной рощи, обрамлявшей оконечность старицы, была развилка. В начале правой дороги стоял свежий знак, на дощечке было написано: «Ремонт! Объезд слева».
Однако по правой до дачи было много ближе.
За недалеким поворотом правой был большой пологий овраг, его все собирались засыпать гравием, устроив в дамбе дренажную трубу, а то спуск и подъем по откосам оврага трудно было преодолевать, особенно после дождей.