В идее Возвращения заложен секрет еврейской живучести. В ней заключалась движущая сила возрождения Израиля и в ней же хранится ключ к его будущему. Эта мечта сохранилась в неприкосновенности – от античности до наших дней благодаря уникальной природе иудаизма.
На Западе многие считают, что иудаизм, подобно христианству, представляет собой религию – и только. Но с момента своего возникновения иудаизм сочетает религиозную и национальную природу. Прозелиты, принимающие еврейскую религию, тем самым, становятся членами еврейской национальной общности. Так Рут-моавитянка, самая прославленная из новообращенных, говорит своей свекрови Наоми:
"Твой народ – мой народ. Твой Бог – мой Бог".
В период рассеяния двойственная природа иудаизма обрела еще более выраженный характер. Когда евреи лишились родины, самоуправления и общего языка, религия превратилась в главный фактор их национальной самоидентификации. В этом сосуде хранили евреи свои мечты о возвращении в Эрец-Исраэль и воссоединении рассеянных по миру изгнанников. Иудаизм установил ежегодный цикл траурных дней и поминовения разрушения Иерусалима, еврей каждый день троекратно возносили молитву "Собери изгнанников наших с четырех концов земли". Таким образом, еврейская религия стала кладезем воспоминаний и надежд на возвращение к Сиону[43].
Эта неизменная привязанность народа к своей земле отличает иудаизм от всех других религий. Католики, к примеру, не возносят молитву "В будущем году в Ватикане".
Паломники различных конфессий периодически отправляются к святым местам, дабы углубить свои религиозные чувства или сподобиться мистического вдохновения. Но когда в сотнях разных стран, столетие за столетием, евреи произносят "В будущем году в Иерусалиме", они имеют в виду нечто совершенно иное. Это не надежда отдельного человека посетить святые места и вознести там молитву, но надежда целого народа вернуться на родину и отстроить там свою национальную жизнь[44].
Сторонние наблюдатели часто принимали это страстное желание за предсмертный стон угасающего народа, но не так обстояло дело в действительности. Стремление к Возвращению было источником жизненной силы еврейства, свидетельством упорного отказа смириться с уготованной изгнанием исторической судьбой. Возьмите наугад любое столетие, и вы найдете в еврейской литературе множество выражений острой тоски по утраченной родине. Это чувство было общим для великих философов и самых простых людей, для поэтов и кодификаторов религиозного права. Так, в X веке еврейский философ Саадия Гаон писал:
"Да будет воля твоя, Господи, чтобы в сии времена закончилось изгнание народа твоего, Дома Израилева. Положи конец рассеянию и печали нашей, да завершатся дни муки и притеснения"[45].
В XII веке великий еврейский поэт Йегуда Галеви писал о Иерусалиме на иврите в Испании:
Позднее, в том же столетии, великий философ Маймонид провозгласил, что возвращение в Эрец-Исраэль есть единственная надежда положить конец страданиям евреев от рук арабов, о которых он писал:
"Никакая иная нация не была столь враждебна Израилю; не мучила, не терзала и не унижала нас так, как они". И он обещает: "Не может такого быть, чтобы не встал из потомков царя Соломона (Шломо) человек, который соберет изгнанников Израиля и сотрет наш позор"[47].
В XIII веке Нахманид пошел еще дальше, провозгласив, что проживание в Эрец-Исраэль есть прямая религиозная обязанность каждого еврея[48]. Он не ограничился включением этой обязанности в свод 613 заповедей Торы, но осуществил свои убеждения на практике, переселившись в Эрец-Исраэль, где ему удалось немало содействовать восстановлению разгромленной крестоносцами еврейской общины.
