Но в десять вечера он, конечно, вышел на улицу. Светила луна. Снег поскрипывал под ногами. Игнатьев обошел дом дважды и еще дважды, а потом наконец увидел ее — женщина-врач с лыжами на плече выходила из подъезда. Она жила в соседнем доме, в девятиэтажном, районный их врач.
Некоторое время они шли рядом.
— Ну что? — спросил Игнатьев.
— Да… Вновь подтвердилось.
Игнатьев, как и вчера, как и позавчера, не поверил. То есть, как это и бывает при несчастье, он именно и поверил и принял, однако словами усомнился:
— Сима чувствует себя сейчас хорошо. Она сама сказала…
— И все же это так.
— Но… но сколько же… Операция будет или нет?
— Ей жить не больше месяца. Метастазы через печень проникли по всему организму — оперировать нет смысла.
— Сима не знает?
— Нет, конечно. Я чуть не ахнула в рентгенкабинете — я ведь сама ее туда привела. Даже наш рентгенолог Софья Семеновна — а она, знаете ли, видела всякое — даже она сдержалась с трудом и после мне в коридоре шепнула: «Я, — говорит, — чуть не вскрикнула».
— У нее будут боли?
— Перед самым концом.
Врач ушла со своими лыжами, а Игнатьев, как и вчера и позавчера, остался со своей бедой. А луна светила.
Марина встретила Игнатьева у метро, по пути на работу. Она сняла красивые свои вязаные варежки с красными петухами и подула на руки, согревая.
— Ничего радостного, я тебе не скажу — ну, готов ты слушать?
Она вновь подула на руки:
— Компания у них будь здоров: амуры в полном разгаре. Веселятся люди, Сима, судя по всему, спала с Красиковым…
Игнатьев вздрогнул.
— Может, и не спала, сказала Марина поспешно, — может, он треплется. Хвастает… Там у них не разберешь. Работают все вместе и гуляют вместе. А сейчас ее домогается Новожилов, есть там такой тип.
Он промолчал.
— …Видела, как они целовались. Новожилов держал ее лицо обеими руками и ворковал.
— Она не отбивалась?
— Как тебе-сказать; заметно это не было.
— А ты хорошо глядела? — сказал он вдруг со злобой.
— Старалась.
Помолчали.
— Что за мужики?
— Да так, замухрышки. Сидят, клюкают и ждут, какая из женщин выпьет лишнего, и тогда тут же намертво к ней прилипают: если одинокая, едет скоренько ее провожать или же к себе на такси увозит, Обычная пьянка на дому.
Марина тронула его рукой: варежкой с вывязанным узором.
— Тебе что — больно?
Он неопределенно скривил лицо. Пора было на работу. Игнатьев был из тех, кто опаздывает лишь в крайнем случае.
— Симка так мне обрадовалась. — Марина рассказывала тихим, как бы скорбным голосом. — Обрадовалась. «Ой, — говорит, — это подруга моей юности. Мы, — говорит, — с тобой будем
— Ты до конца сидела?
— Да. На меня было тоже набросились, но быстро отстали — у меня ведь задание.
— Научилась ставить мужиков на место?
— Что да, то да.
Игнатьев закурил.
— Задание, — заговорил он с всколыхнувшейся и вновь всплывшей злобой. — Задание… А ты и рада стараться. Помчалась вынюхивать чужую беду… У тебя, в комнате твоей — сарай. Тебе надо обои переклеивать, потолок побелить, ремонт давным-давно надо сделать, а не по пьянкам шастать!
Игнатьев отшвырнул окурок и, не оглядываясь, стал спускаться в метро. Он весь продрог. Стояли морозы.
Игнатьев торопился. Ноги его шли сами собой, и теперь он словно бы боялся остановиться, потому и спешил.
Он зашел в отдел к Ване Корнееву.
— Вот. — Игнатьев протянул альбом. — Ты ведь хотел Нестерова — я достал.
— О боги! — Ваня Корнеев, поэт-лингвист и собиратель альбомов живописи, покраснел, потом побледнел. — Как ты достал? Как тебе удалось? О боги, о чем я… Непостижимо…
Уже и не таящийся, Ваяя Корнеев вцепился в альбом, отчего пальцы его побелели и надолго напряглись. Он, страждущий, думал и мечтал об альбоме Нестерова как раз вчера. Ему снилось, что он ворует альбом у некоего соседа по лестничной клетке, — во сне Ваня Корнеев делал это через балкон. Теперь же было как бы совпадение, был сон в руку. Ваня Корнеев впал в ступор и некоторое время, говорливый и живой, не мог раскрыть рта; наконец речь к нему вернулась:
— Я… Я даже не знаю, чем тебя отблагодарить.
— Я подскажу. — Игнатьев постарался улыбнуться.
И добавил;
— У тебя есть, если помнишь, знакомая в нарсуде. Бабонька там какая-то или тетка. Мне надо быстро развестись…
— Ну ясно! Ясно! — вскрикнул и притом неожиданно звонко Ваня Корнеев, поэт-лингвист и собиратель; от ясности этой Ваня и повеселел: он полагал, что придется заплатить куда дороже. Он не помнил уже, что Сима принимала его вместе с женой на праздники, что кормила пельменями и поила водкой. Он не помнил, что в доме их под хмельком он много и громко пел. Собирателю живописи простительно и то, что он не спросил о причине развода: он ничего сейчас не помнил. — Ну ясно!.. Есть, есть в нарсуде тетка! Она тебя разведет в тот же день, в тот же час, в ту же минуту, как только ты напишешь заявление. Нет! Нет! Она сама за тебя напишет…
— Это лишнее. Игнатьев ушел; он и в прежние-то времена не мог видеть, как у собирателей трясутся руки.
Он торопился.
Он позвонил на работу Марине.
— С ума сошел… У нас же общий телефон с начальником: у нас звонят только в обед! — Она, кажется, была сердита.
