Ливий проснулся за пару часов до рассвета. Тара устроилась рядом, свернувшись клубком и перетянув покрывало на себя. По комнате гулял свежий ветер, но разбудил его не холод. Халиф прислушался к царившей в доме тишине. Слишком абсолютной, как оно всегда бывает в такой час. Слуги еще не встали, Рамон со своими солдафонскими привычками выбирался из кровати в шесть, максимум в шесть тридцать, и мог проснуться позже только в том случае, если из-за разницы часовых поясов у него сбился внутренний компас (а такое с мистером Ковалевым на памяти его друга еще не случалось). Руну из постели выманивал аромат свежесваренного кофе или готового завтрака, а Змей приходил в себя разве что к обеду. После расставания с Сабриной он жил в квартире, которой больше подошло бы описание «обветшалая берлога». Увидев ее, Ливий поставил Северину ультиматум: либо тот немедленно собирает вещи и переезжает к нему, либо он сегодня же купит для месье Назари что-нибудь подостойнее. На последнее Змей не согласился бы даже под угрозой смертной казни и выбрал первый вариант. Халиф распорядился отдать другу часть гостевых комнат, которые и в хорошие дни большую часть года оставались пустыми. Первые пару дней Северин ворчал, жалуясь на то, что вилла находится слишком далеко от города, а по вечерам с моря дуют слишком холодные ветра, но искусство повара настроило его на положительный лад, а симпатичные служанки закрепили впечатление.
Тара заворочалась, похлопала по простыне ладонью в поисках Ливия, но не дотянулась до него и обняла подушку. Халиф сел, взял с прикроватного столика пачку сигарет и обнаружил, что она пуста. Как давно они уснули? Часа три назад, не больше. Он чувствовал себя отдохнувшим, но до сих пор не понял, что его разбудило. Не шаги за дверью — на них он всегда реагировал чутко и просыпался мгновенно, инстинкт, который навсегда остается частью бывшего заключенного — и не голоса. Должно быть, сон. Первые несколько ночей на свободе Ливий спал крепко, как младенец, но потом его начали мучить кошмары. Хотя вряд ли их можно было назвать кошмарами. Скорее, очень странными снами, смысла которых он не понимал — и каждый раз просыпался с ощущением одетого на голову холщового мешка и раздвоенного сознания. В них ему являлись и Эоланта, и мать, и отец, и Альвис, и Анигар. И даже первые боги. По пробуждении он не мог вспомнить сюжеты этих сновидений, только обрывки диалогов, а спустя час-другой забывал и это. Говорят, что способность видеть вещие — янтарные, как их называли его предки — сны можно натренировать. Кто знает, вдруг он увидел бы будущее. Не то чтобы ему этого хотелось, но затянувшаяся неопределенность вкупе с мыслями о безвыходности ситуации медленно подтачивала его волю.
Он может целую вечность играть в милого парня, одаривая прихвостней Фуада бабами и деньгами. Может перетянуть на свою сторону большую часть его людей и не напрягаться по этому поводу — они постепенно возвращались, это было неизбежно. Но что он будет делать со всеми этими людьми? С теми, кто однажды предал его, а, значит, сможет предать еще раз? Что и кому он пытается доказать? Тара права. Возможно, стоит плюнуть на все и уехать этим же утром. Кто-то сочтет его трусом, но чужое мнение Ливия никогда не заботило. В одиночку он мог бросить вызов всему миру, но сейчас рядом женщина, которую нужно оберегать, и Руна, которая ни шагу не ступит без чужой помощи.
Он может приказать Насиру убить Фуада. Тот явится к сукину сыну с пистолетом и пристрелит его, как бешеную собаку, а потом принесет его голову, и проблема будет решена. Но после того, что Халиф услышал от Северина вчерашним вечером, этот вариант отпадал. Он усомнился в преданности Насира, а потом — и в преданности Змея, который пересказал ему эту историю. Его не было здесь десять лет. Изменилось все, и расстановка сил — тоже. Он не верил ни одному из своих друзей, десять раз взвешивал каждое слово, сказанное Валентином, не сомневался в том, что у Сезара в этом деле есть свои интересы, и он использует первую подвернувшуюся возможность для того, чтобы ударить его в спину. Он сомневался даже в Аднане, который сделал для него много хорошего, но при этом не забывал о собственных шахматных партиях, и в самых жестоких из них главной фигурой на доске был Ливий.
Да, он может уехать. Забрать Тару и Руну. Забрать Гвендолен. В том, что он отлично устроится в Треверберге и поможет устроиться всем троим, сомнений не было. Но как быть с остальными? С Брике, которая десять лет в одиночку воевала с Фуадом? С кучей людей, которые были искренне благодарны Халифу за сделанное им добро, не согласились принять нового короля и вздохнули свободно, когда вернулся старый? И… Эоланта.
