Рука, еще минуту назад выглядевшая как кроваво-гнойное месиво, теперь была, как и полагается галилеянину, смугловатой, жилистой, а главное, абсолютно здоровой. Кожа как кожа, без каких-либо следов недавней болезни.
– Чудо! Машиах сделал чудо! - Фаддей едва не запрыгал, от счастья.
Он был настолько оглоушен счастьем излечения, что напрочь забыл его причину, навязанную именно врачевателем. Счастье убивает память. Оно как снайпер: стреляет избирательно и точно. Зачем Фаддею память о причине чуда? Он счастлив здоровьем, а значит, и чудом.
Ближние ряды толпы, наблюдавшие за этой сценой, подхватили радость излеченного человека, засмеялись, загалдели.
– Вот всегда они так, - скучно сказал Иешуа. - Поют, радуются, орут безостановочно... "Машиах сделал чудо!"... Глупцы неразумные! Не воспринимайте форму, но ощущайте содержание. Фаддей, Фаддей, - Иешуа раздражался, - да угомонись ты, наконец!
Мужчина, улыбаясь недоукомплектованным зубами ртом, счастливо и преданно смотрел на Иешуа:
– Да, мой Машиах?
– Я все это сделал не для того, чтобы доказать, как я умею творить чудеса, а чтобы ты понял, как ты - именно ты, и никто другой! - умеешь верить.
– Да, да! Я понял! Я могу!
– Что ты понял?
– Ну, как... Вера... я...
– Я ведь тебя не лечил, неужели до тебя не дошло? - Машиах опять сорвался на крик. - Ты сам себя вылечил, своей верой? Я тебе только дал силу, толчок, чтобы она в тебе возникла и окрепла... Как ты не понимаешь?
– Я сам? - удивился Фаддей.
– Люди! - Иешуа снова обратился к толпе. - Вот вам пример того, какие чудеса может творить вера.
У Петра опять возникло твердое ощущение, что даже самые дальние ряды знали о том, что происходило на пятачке возле камня, где стоял Машиах.
