– Да, это так, – пыхтел Маат. – Ты убеждала меня в обратном, но ты намного сложнее, простенькая, ибо творишь… Готовишь пути к последнему уравнению… Но энтропия заложена в толпе, и толпы вокруг тебя…
Он перетянул ее через стол и швырнул на лежак.
– Я всё равно не стану перекрашивать Плетни, – угрюмо предупредил Маат. – Меня не берут твои географические приемы. Я буду убивать дальше, я буду упрощать.
– И не надо, – Мента, намереваясь затянуть время, немедленно согласилась. – Люди сами умрут и сделаются проще некуда. Ты только не убивай… оставь родителю…
– Я уже слышал, что там бывает совсем хитромудро…
Подушка вдруг изошла соком васильков и анютиных глазок.
Маат дотянулся ногой до швабры и толчком опрокинул несколько ведер, стоявших в углу. Те опрокинулись, по полу растеклись неожиданно яркие, жестокие краски.
– Я сразу в тебя влюбился, а это плохо, – приговаривал Маат, сдирая с Менты одежду, доламывая китовые усы и швыряя всё это в скорлупки и семечки-шелуху. – Любовь – понижение энтропии. Прекрасную, восторженную жизнь не вдруг упростишь…
Мента Пиперита сопротивлялась из последних карликовых сил. Ее противоестественно тянуло к Маату, и он опять оказывался прав, это было исключительно плохо, ибо всю жизнь она старалась украсить жизнь совсем иначе.
«Я не сложнее, я много проще бабьей простотой», – она про себя повторила маатову мысль.
– Мы послужим распаду, – прохрипел Маат, вторгаясь в нее так, что внутри Менты Пипериты сразу же начало рождаться и расти что-то постороннее, самостоятельное. Он узнавал в ней свое незнакомое женское, то есть себя самого; он упивался собой совокупным, как упивался оплодотворенным яйцом.
Яйцо между тем – уже их общее, оплодотворенное – стремительно увеличивалось, и оба на миг отвалились друг от друга: что это? Возможно, так происходит потому, что оба они родились стариками?
Между обоими нарастало и укреплялось странное чувство сродни недолговечной любви. «Любовь это плохо, – вновь и вновь подумывал Маат. – Любовь это снижение энтропии».
Он накрыл Менту Пипериту всей своей тушей, колотя ногами в резиновых сапогах. Протискиваясь в нее и уже, собственно говоря, разрядившись, он продолжал трудиться, и орган, который порождал неимоверно сложное и неимоверно простое, всё больше наталкивался на растущее сопротивление.
Захрипела и Мента. Еле державшийся стилет вывалился и звякнул.
– Мы старые, – еле выговорила она. – У нас почему-то быстрее. Он уже зреет и бьет ногой в печень, он скоро родится на свет.
Маат лежал на ней, ритмично двигая тазом, и не произносил ни слова.
Мента купалась в крови, которая исторглась вдруг отовсюду. Она была уже не проста, она была пуста.
Что-то с недюжинной силой ударило Маата в пах; кровосмеситель отшатнулся, взирая на улыбающееся лицо, показавшееся из Менты. Высунулась пара маленьких еще ручек, но и они не рвали промежность, они разорвали карлицу на две полые части, которые сразу же начали подсыхать, и в них застрекотали откуда-то явившиеся сверчки.
– Однако же и приплод, – пробормотал отец. – Да он растет!
Младенец соскочил со стола, оглядываясь на темные углы.
Мента Пиперита была еще жива и помнила о Географическом Обществе. Она нашарила оставленный на столе крошечный пистолет, о котором напрочь забыла, прицелилась и выстрелила Маату в лоб.
– Ты тяжелый клиент, а мне тоже хочется простоты, легкости…
Соломенные пряди распались, показывая дырочку в копейку величиной. Сзади брызнуло чернилами.
Мента попыталась спрыгнуть на шершавые половицы, но тут же умерла.
Младенец с любопытством подошел к Маату, обнюхал его, сунул палец в отверстие облизнул. Лицо Маата смялось в газетный комок вроде тех, что он скатывал в нужнике, пропитываясь Прустом, Хайдеггером и Священным Писанием.
Новорожденный умел говорить.
– А-а-а-а, – залепетал он. – Оба стараются всё упростить, но для каждого жизнь прекрасна, и для меня она будет прекрасна, и я ее проживу.
Голый, уже похожий на пятилетнего, он шагнул на крыльцо, где его встретил погост.
…Его воспитали волки и даже дурные люди, но он выучился играть на скрипке и брал призы. Снились ему черно-белые сны, радугой перечеркнутые.
Взошло копченое солнце, и лежавшая на пустыре Мента Пиперита пришла в себя.
Почти разорванная бродячим великаном, она осознала, что всё еще проще и что она, забывшись в географическом атласе, не уезжала никуда, и вышла из дома в прострацию из прострации, и это ее родной город медленно, под окрики распорядителей, отправляется в странствие. И это ее время вплетется в незримый Плетень, составляющий собственно время, где проживает память о кратких мгновениях и длительных впечатлениях, без лишней шелухи. Где растут подосиновики, а на площадке вращается маленькая карусель.
Александре и Александре
