Место вдали от волков полностью

Вытянутое лицо, тонкие губы. Ей словно было скучно и слегка грустно. А потом я присмотрелась. Похоже, сначала я рассматривала ее под другим углом, потому что ее восковое серое лицо как будто изменилось. Теперь тонкие губы были сомкнуты. Глаза превратились в два кинжала. Они были невероятно черными, без приветливых вкраплений или зрачков, и пристально смотрели сквозь стекло на меня. Тут из другой комнаты послышался голос.

– Ты была здесь на этой неделе? – спросил мужчина. – Не знаешь, куда она могла уйти?

Я поежилась. Прежде чем повернуться, снова бросила взгляд на фотографию. Рот женщины расслабился, глаза смотрели вниз. Наверное, то выражение лица мне привиделось.

– Я только что приехала сюда, – сообщила я мужчине. Он стоял в центре комнаты под люстрой.

– Она казалась тебе странной? Казалось, что она может сорваться с места, не позвонив, не оставив е-мейл?

– Я только что приехала сюда, – повторила я, подбираясь ближе. – Я ее не знаю.

Но теперь у меня возникли вопросы.

– Конечно, – сказал он, словно мне не верил. Он повернулся к лестнице. – Они сказали мне ждать внизу. Мужчинам нельзя наверх.

Я кивнула.

– Вы – ее отец?

– Да. Моя жена там, наверху. С девочками, сестрами Лейси. Собирают ее вещи.

– Я знаю, слышала.

Мною двигало любопытство. По спине снова побежали мурашки, стало щекотно, будто ко мне прижимался кончик кинжала.

– Они сказали, она сюда не вернется. Сказали, она ушла.

Я подошла ближе.

– В каком смысле ушла?

Он вместо этого сказал:

– Это место казалось безопасным.

Безопасным. Мама говорила, что в «Кэтрин Хаус» чувствовала себя в безопасности. Защищенной. Но, как только открыла ворота и ушла, ее сломил реальный мир.

Припомнились плохие истории о городе, рассказанные мамой. Темные закоулки, пустующие платформы в подземке, подозрительные мужчины. Вечерами, до наступления комендантского часа, мама бродила по улицам в ботинках по колено; ветер играл ее волосами, и она знакомилась с примыкающими кварталами, была готова к новым открытиям. Однажды ее преследовала в Томпкинс-сквер-парке компания парней, и она пряталась в круглосуточном магазинчике, пока им не стало скучно и они не ушли. В другой раз ее чуть не толкнула под поезд расстроенная женщина. Тебя могли убить, говорила я ей, когда она рассказывала мне эти истории, но я не беспокоилась за нее и не осуждала. Я произносила это с благоговением.

Но она находилась в безопасности, заверяла она. Ее возвращения ждал этот дом – на этом ее истории заканчивались, скрывались за запертыми до утра воротами. Вот почему этот дом так притягивал меня – она выстроила в моей голове его высокие крепостные стены.

– Мы не знаем, что случилось, – сказал отец Лейси. – Здесь она должна была получить помощь.

Он выглядел сломленным. Вел себя так – что не укладывалось в моей голове, исходя из опыта общения со своим отцом, – будто его уничтожала одна только мысль о жизни без дочери.

У меня осталось одно ясное воспоминание из раннего детства о моем отце. Он разговаривал с другим взрослым, а я схватила его за штанину, чтобы привлечь внимание. Он посмотрел на меня свысока, и я подняла руки, думая, что он сократит расстояние и поднимет меня. Вероятно, я предполагала, что он усадит меня к себе на плечи, как поступали папы со своими маленькими дочками, потому что я была маленькой и его дочкой. Я почти чувствовала пьянящее чувство высоты, которое пришло бы ко мне, если бы я балансировала на его крепких и сильных плечах. Очень хотела, чтобы он меня поднял. Тянулась к нему. Но папа стоял на месте, где-то в стратосфере комнаты, голова возле потолочного вентилятора, а моя – у его коленей – слишком низко, чтобы он услышал мой голос. Он продолжил разговаривать с этим взрослым, борода скрывала его рот. Я опустила руки. Он не опустил голову.

– Она отлично справлялась, – произнес отец Лейси. При этом он крепко сжал мою руку. – Не понимаю, что произошло.

Я понятия не имела. Он сжимал мою руку сильнее, чем делают это обычно, впивался пальцами, пока, наверное, не почувствовал твердую преграду в виде кости.

– Я тоже не понимаю.

Я вывернула руку и посмотрела на лестницу. Изгиб на самом верху задрожал от теней. Меня никто не ждал? Никто из работников не выйдет сюда, не поприветствует меня, не поможет устроиться в комнате?

– Она была в порядке, – снова произнес он. Обнажил зубы.

Я установила между нами преграду – столик с тремя большими деревянными ножками.

– А может, нет, – услышала я свой ответ.

– Что ты сказала?

– Только… мне кажется… может, нет. Она не была в порядке. И этого, возможно, никто не заметил.

Он склонил голову.