Я не сдержалась и посмотрела на портрет. Моне подошла к нам. Она была высокой, выше меня, поэтому, оказавшись у каминной полки, она возвышалась над ней на целую голову и плечи и находилась на уровне ног Кэтрин.
Моне стояла достаточно близко, так что могла бы прикоснуться к стеклу. Мне хотелось спросить, изменилась ли Кэтрин на этой фотографии с тех пор, как она начала на нее смотреть. Растягивался ли в этот момент, прямо у нее на глазах, ее рот в зловещей улыбке. Хотелось понять, видела ли это только я.
Но Моне не казалась удивленной или напуганной. И тогда я поняла. Она не видела, как двигалась фотография. Только я.
Все это время я старалась избегать этого, но теперь должна была увидеть.
Губы Кэтрин вытянулись в строгую линию, как линейка. Она не улыбалась. Возможно, улыбки никогда и не было. Сцепленные руки лежали на коленях. Я понимала, что надо забыть о ней.
Но все равно пришла в движение. Можно было и не шевелить ногами – меня словно тянули за веревку. Катили на тележке. Не успела я понять, как, но уже оказалась у полки, оттолкнула Моне и заняла место по центру. Подняла голову. Кэтрин больше не хмурилась. Ее глаза казались глубокими черными безднами, совершенно безмятежными. Рот расслабился и приоткрылся, показывая зубы. Никакого тумана – все чисто. На ее слегка сером лице появилась новая неоспоримая улыбка, безжалостный луч света, падающий точно на меня.
Мои уши перестали слышать.
Я видела саму Кэтрин де Барра. Фотография внутри рамки пошла рябью, слегка размылась, когда она сменила позу на стуле. Она оказалась ближе к рамке, ближе к стеклу. Села так, чтобы я могла получше ее рассмотреть. Увидеть, что было на ее руке.
Из-под пальца проглядывал темный предмет и так ослепительно мерцал, что мне показалось, я могу дотянуться сквозь стекло и время и снять его.
На фотографии на ее палец надет черный опал, тот самый. Вот откуда восемнадцать лет назад взяла его мама – из этого дома.
Черные опалы красивы, но некоторые мифы гласят, они символизируют жестокость, могут быть даже проклятыми. Они настолько же блестящие и милые, насколько злые и дурные. Я все прочитала о них и нисколько не верила словам об их плохих сердцах. Люди были безграмотны, боялись. Я держала в руках один, прикасалась к нему, даже один раз примерила и знала, что он хороший. А еще я читала, что нет похожих двух таких опалов, как и отпечатков пальцев. Перед тем как закопать, мама достала его из ящика, где он лежал среди самых ее уродливых трусов. Она развернула голубую косынку, надела его при мне на безымянный палец к обручальному кольцу и сказала, что сегодня она жива благодаря ему – что не нужно об этом забывать.
Я не забывала. Запечатлела это в памяти. Иногда, даже после нашего отъезда, опал снился мне.
Поэтому я узнала бы его где угодно. Я поднесла палец к стеклу, и Кэтрин де Барра, находившаяся по ту сторону, потянулась ко мне. Ее глаза вспыхнули и словно окрасились в тысячи разных цветов. Чернота ее радужек – всего лишь уловка, внутри было все.
На мое плечо опустилась рука. Я оторвала взгляд от портрета и повернулась, в ушах настойчиво звенело.
Ко мне сзади подошла мисс Баллантайн. Выражение ее лица изменилось, смягчилось, щеки налились румянцем.
Все смотрели – но больше на Кэтрин, чем на меня. Я пробудила что-то внутри картины, и все в комнате это заметили. Возможно, заметили кружащие в черноте ее глаз цвета и почувствовали, как их сердца бьются спешно и верно.
– Мы надеялись, правда, девочки? Мы все надеялись, – сказала мисс Баллантайн. Она сжала мое плечо и не отпускала. – Добро пожаловать.
Ее лицо озарила настоящая улыбка, словно она мучительно долго ее сдерживала. Обнажив желтые зубы, она даже не подумала о том, что я их могла разглядеть.
Я доказала, на что способна. Показала, что мое место – в этом доме, как и моя мама почти два десятилетия назад. Мисс Баллантайн увидела меня в новом свете. Как и все.
– Теперь здесь все, кто нам нужен, – объявила мисс Баллантайн другим девушкам, подошедшим ближе и окружившим меня плотным кольцом. – Именно ее мы ждали. Она здесь.
