Элла обдумала вопрос. Она не хотела ехать одна. И не столько из-за долгого и опасного путешествия, сколько из-за папиного характера, столь же вспыльчивого и непредсказуемого, как и его смех. Мама умела сгладить его злобу и задобрить его, и не раз защищала Эллу от его гнева. Эллу пугало то, что она может столкнуться лицом к лицу с отцовской злостью, и ужасные воспоминания, поблекшие с годами, снова вернулись с прежней силой во время долгих ночей на океанском лайнере.
Но ей не нравилась и их ограниченная жизнь в Китае. Работы для женщин было мало, а возможностей выйти замуж – еще меньше. Взять того же Тома Шварцера, которого мама все предлагала Элле пригласить домой. В любом другом месте он бы считался уродливым и нескладным, но в шанхайской еврейской общине он был желанной добычей. Поэтому Элла была только рада подвернувшемуся шансу уехать. Но ее сердце разрывалось на части, когда она прощалась с мамой и Джозефом на причале. Элла не размышляла, сможет она это сделать или нет, – она была прагматиком. Она просто шла шаг за шагом, отдирая братика от своих ног и стараясь не слышать его плача, когда поднималась на борт.
Те первые несколько минут на палубе корабля оказались самыми тяжелыми. Но когда берег исчез из поля зрения и остался лишь ветер, развевающий ее волосы, Элла почувствовала такую свободу, какой не испытывала до этого никогда. Ее тут же накрыло чувство вины – как могла она так хорошо себя чувствовать, уезжая от тех, кого она любит?
– Я должна была ехать ради моей мамы и Джозефа – ему пять.
В ее голосе слышалось оправдание.
– Ну а ты? Что ты сама хочешь?
Об этом Элла почти не думала. Она просто делала. Приехала сюда, собиралась найти своего папу, чтобы потом забрать всех остальных и наконец-то стать единой семьей. Этого было достаточно.
– Каждый из нас должен найти свой собственный путь. Это как в книге, которую я читал. – Он вытащил из пальто книгу с надписью «Источник»[78] на обложке. – Хочешь почитать? Я уже ее закончил.
Элла окинула книгу взглядом. В ее сумке помещалась всего одна книга – роман Марка Твена, которую несколько лет назад оставил в булочной один проповедник. Она перечитывала ее в путешествии, пока не развалился переплет. На вокзале в Сан-Франциско она долго стояла у книжной лавки, не решаясь потратить деньги. Она отчаянно хотела взять книгу Давида, но она не сможет вернуть ее, и они были слишком мало знакомы, чтобы принимать от него такой подарок.
– Ты уверен?
Он кивнул.
– Она поможет тебе с английским. А еще попробуй слушать радио. В некоторых передачах слишком быстро говорят, но ты выбирай что-нибудь попроще, вроде «Сиротки Энни»[79] или мыльной оперы, например, – «Путеводный свет». Женщинам вроде бы нравится. – «Каким женщинам?» – хотелось спросить ей. Но ее это не касалось. Он протянул ей книгу. – Держи.
– Ой. – Она заметила на безымянном пальце его правой руки золотое кольцо. – Ты женат.
Ей стало досадно.
– Да. То есть был. – Его голос слегка дрогнул. – Я месяцами пропадал в подполье. Однажды я вернулся и обнаружил, что моя жена и сын, Эмиль, – ему было всего два, – пропали.
Он говорил ровным голосом, без эмоций, словно рассказывал историю, прочитанную в газете, а не свою собственную. Элла почувствовала себя виноватой за то, что говорила с Давидом о другом ребенке, но ведь она же не знала о его сыне.
– Я безуспешно искал их, пока меня не арестовали. После войны я вернулся в Прагу в надежде, что они приехали обратно туда и разыскивали меня. Там я узнал, что Аву забрали в Аушвиц и там она умерла. Но Эмиля я так и не смог найти. Ава бы никогда его не отпустила, так что я могу только предполагать…
– Мне очень жаль, – промямлила Элла, не в силах постичь масштабов горя, с каким ей никогда сталкиваться не приходилось. В ней снова проснулось чувство вины. Казалось, существовало два вида евреев – те, кто страдал в Европе, и те, кто не страдал.
Давид прочистил горло.
– Спасибо. Ничего тут уже не поделаешь. Но это было просто невероятно, когда я оттуда перебрался сюда. – Он жестом указал на окружающую их картину: пешеходы ходили туда-сюда, с остервенением после нормирования ели арахис и всякие другие закуски, мечтали о предстоящих неспешных выходных. – Люди здесь ничего этого не знали.
– В Китае тоже, – поспешила добавить она.
Поначалу новости о войне просачивались в Шанхай по капле – о том, как Гитлер ввел войска в Чехословакию и в Польшу. Позже, когда стали прибывать беженцы, новости полились рекой, но они все равно еще оставались разрозненными. Каждый знал кого-нибудь, кого арестовали, но не лично, поэтому эти рассказы приобретали налет нереальности. Было несложно если не отрешиться от этих слухов, то хотя бы их как-то ограничить. Твердить себе, что те арестованные – политические активисты, смутьяны, – не как мы. Это было так же, как говорить, что кто-то умер от болезни из-за того, что не заботился о себе. Эдакая попытка дистанцироваться, отречься.
