Когда я думаю о Митче, я всегда вспоминаю о цветах. Цветы были своеобразным извинением. Он надеялся, что, после того как он причинил мне боль, букеты вернут радость в мои глаза. После того как он ударил меня утюгом по голове, я получила две дюжины алых роз. Мне повезло, что утюг был холодный, и остался лишь уродливый белый рубец через весь лоб.
Началось все с планов на вечер. Прежде чем идти с ним в кинотеатр на «Ребекку», я решила удивить его, подкрасив волосы в рыжий. Он восхищался изображенной на плакатах актрисой Джоан Фонтейн, сыгравшей в фильме главную роль, и я подумала, что ему понравятся некоторые перемены во мне. Он так давно не бил меня, что я потеряла бдительность. Я позволяла в своей речи вольности. Я неоднократно позволяла себе вслух мечтать о том, чтобы когда-нибудь снова выйти на сцену, и не обращала внимания на его угрожающий взгляд.
– Ты же знаешь, я не хочу, чтобы они на тебя пялились, – заявил он.
– Но меня-то интересуешь только ты, – поддразнила его я.
Он не улыбнулся.
Я сказала ему, что мы встретимся после того, как я выйду из парикмахерской, в ресторанчике на углу, чтобы перекусить перед кинопросмотром. Когда я туда вошла, группа молодых ребят присвистнула. Ну зачем я тогда улыбнулась? Митч ошибочно воспринял это за флирт.
– Что ты сделала с волосами? – прошипел он.
– Я подумала, что тебе понравится. Я хотела, чтобы они выглядели, как у Джоан Фонтейн.
– Ты выглядишь, как шлюха. И внимание привлекаешь так же, как она.
Мои плечи напряглись. Я поняла, что совершила ужасную ошибку. Я прижала вспотевшие ладони к коленям, чтобы унять дрожь, и мысленно взмолилась, чтобы его злость прошла.
– Мы идем домой, – проговорил он.
Старый, знакомый страх наполнил мое сердце, но я безропотно подчинилась.
– Потаскуха, – проревел он, закрыв дверь нашей квартиры. Он толкнул меня вперед, и я чуть не врезалась головой в раму, обрамлявшую флаг его отца. С помощью рук я удержала равновесие и рванула в сторону спальни. Он побежал за мной, выкрикивая полные ненависти слова, и толкнул меня на кровать. Я перелезла на другую сторону и попыталась выбежать в дверь, но он схватил утюг и швырнул его мне в лицо. Удар рассек мне лоб, кровь брызнула на белую стену. В его глазах застыл ужас.
– О боже, Джози, прости. Мне так жаль.
Он бросился к утюгу, и я подумала, что он собирается меня им убить, но он вместо этого вложил его мне в руки.
– Ударь меня им. Мне так жаль. Ударь меня.
Он умолял меня ударить его, но я могла лишь лежать, съежившись на полу, и плакать.
Он схватил полотенце и прижал его к моему лбу, нашептывая извинения, рыдая вместе со мной и умоляя о прощении.
Я говорила ему, что прощаю, но не собиралась этого делать. Красные розы, появившиеся на следующий день на столе, не смягчили мою боль. Их красный цвет напоминал мне о моей крови. Эти розы были, как мой муж: милые и приятные на вид, но на самом деле колючие и опасные.
Из-за его обаяния было невозможно ему не поверить. Проходили недели, месяцы в доброте, нежности и покое. Наши жизни наполнялись светом. Я твердила себе, что это и есть настоящий Митч, что он не чудовище. Нашей общей задачей было сдержать это чудовище. Когда атмосфера неминуемо начинала сгущаться, я убеждала себя, что это я виновата в том, что улыбалась, когда мужчины обращали на меня внимание. Я думала о своих собственных амбициях и о своем упоении тем, что на меня смотрят как на распутницу.
На самом же деле я не считала себя достойной Митча или кого бы то ни было тогда, и что-то внутри меня до сих пор так не считает. У меня уродливые шрамы от ветряной оспы на подбородке и возле левого уха. Шрамы от ветрянки на моем теле похожи на созвездие. Так говорил Митч, когда в первый раз изучал их. Он говорил, что мое тело, словно ночное небо, и покрывал его поцелуями сантиметр за сантиметром.
Позже он называл меня безобразной, уродом и заявлял, что мне повезло иметь такого парня, как он, который готов мириться с моими изъянами. Его слова вторили голосу демона, который нашептывал мне в ухо нечто подобное. Поначалу это был голос моего отца, но с годами он превратился в голос Митча.
Я постукиваю ногтем по барной стойке. Женщина прикрывает мою ладонь своею. Я инстинктивно пытаюсь выдернуть руку, но она слишком сильна.
– Долго еще? – спрашивает она.
Я бросаю взгляд на часы.
– Тридцать пять минут.
Она несколько секунд хмуро смотрит на меня. Затем кивает, словно только что для себя что-то решила.
– Вы прямо как моя Лоррейн. – Она уже говорила это, но теперь слова звучат по-другому. Она запинается на имени. Я заглядываю в ее светлые глаза. Ее губы поджаты. Совершенно очевидно, что она старается не заплакать. Я понимаю, что не могу отойти. Она поднимает глаза, пытаясь остановить слезы, но соленые капельки уже прокладывают свой путь по румянцу ее щек. От тщетности этой попытки меня переполняет сочувствие. Я протягиваю ей свою салфетку, она убирает руку и прижимает ее к щеке. – Храни Господь ее душу.
