— А что, Андрей Степаныч, на Севера́ нас скоро пошлют? — спросил после молчания Медовиков. — Вот, говорят, где служба-то: семь месяцев в году — ночь, остальное — день, гуляй — не хочу.
— Не слышал… — Веригин свято чтил кают-компанские законы, а законы те взывали к молчанию, и он не мог поделиться новостью, слышанной от Самогорнова, даже с Медовиковым. Не мог, и все тут, поэтому и ответ свой не считал ложью, даже посмеялся: — На каждый роток, Василий Васильевич, не накинешь платок, хотя, наверное, и стоило бы это делать. Помнишь, как на плакате: «Болтун — находка для шпиона», — и повторил на свой лад: — Для шпиёна.
— Будет вам, Андрей Степаныч. Весь крейсер об этом говорит. А еще был слушок, что кое-кого перед тем в экипаж спишут.
— Кажется, бумага такая есть, но старпом ее еще не обнародовал.
— Спишите меня, — попросил Медовиков. — Что уж сразу так-то?
— Не сразу, Андрей Степаныч. Холост был, куда и шло, а теперь как родную жену на чужих людей оставишь?
— Ты же решил погодить с этим делом!
— А это уж так.
— Ты как тот оракул: «Не помрет, так жив будет», — опять начал сердиться Веригин. — Что ж ты, — без любви, выходит, к человеку идешь, или обидели тебя чем?
— Эхма, любовь-то, Андрей Степаныч, была, да вся вышла, остались одни слова, словно чешуя от рыбы. А из нее, чешуи-то, клей варят. Это тоже надо понимать.
— Ну, любовь любовью — дело это тонкое, а на берег, Медовиков, не надейся, не спишу. До каперанга дойду, если Кожемякина подговоришь, драться за тебя буду. Мне без тебя как без рук.
— Тогда Остапенко спиши.
— И Остапенко не спишу. Никого не спишу. И что тебе дался Остапенко?
— Нелюбовный он какой-то. — Медовиков не сказал, что с того памятного часа, когда Остапенко вывалился за борт и он, Медовиков, побудил его, Остапенко, сочинить рапорт ради общего же, как думалось Медовикову, благополучия, он суеверно начал остерегаться Остапенко, как, скажем, черных кошек. — Не лежит у меня к нему душа.
— А кого ты на наводку посадишь? И потом, что это за дамские разговоры: «нелюбовный», «не лежит душа». Матрос только-только начал службу понимать!..
— Богом прошу, спиши либо меня, либо его, — твердо, даже как-то зло повторил Медовиков, и Веригин, не желая спорить и портить настроение и себе, и Медовикову, быстро согласился:
— Ну, хорошо, хорошо, я подумаю, — и тотчас обругал себя скотиной и за поспешность, и за то, что последнее время стал слишком уж уступчив и безропотно соглашался во всем и с Самогорновым, и с тем же Медовиковым, и горько подумал, что если дело и дальше так пойдет, то ему самому следует попроситься на берег на какую-нибудь штабную работу, но тут же понял, что это тоже несусветная глупость, на которую можно пойти только с отчаянья. — Я подумаю, — уже с угрозой сказал он, дав тем самым понять Медовикову, что он может подумать и так, а может подумать и этак, но Медовиков остался доволен ответом, и в командирском салоне воцарился мир и покой, как в компании милых, добрых друзей, которым незачем попусту щекотать друг другу нервы и которые в равной мере умеют щадить и чужое самолюбие, и свое, но в большей степени все-таки свое.
— Лет через пятнадцать-двадцать заматереешь ты, Андрей Степаныч, получишь для своего личного удовольствия такой вот катеришко и будешь катать на нем свое благочестивое семейство, — польстил Веригину Медовиков.
— А не будет этого, Василий Васильевич.
— Это почему же? — спросил тот с интересом, поднялся и начал застегивать шинель: город, еще недавно игрушечный и далекий, надвигался громадами домов и портовых сооружений и придавил своей тяжестью и величием катер, пусть даже командирский.
— А потому и не будет, — прощаясь, сказал Веригин, — что катер-то носит военно-морской флаг на корме, сиречь он военное судно, а на военном судне штатским, пусть даже они ближайшие родственники самого Саваофа, быть не положено.
— Не положено так не положено, — по-хорошему так согласился Медовиков и, тоже прощаясь, напомнил: — Так что к двадцати одному прошу. Свадьба не свадьба, а ужин закачу.
— Так будет свадьба или не будет? — спросил вконец сбитый с толку Веригин.
— Видать по всему — будет.
