— А сейчас вы, к примеру, в кого верите?
Михеич щурился на жар в буржуйке и подставлял жару то одну, то другую щеку.
— Я-то, к примеру, в вас верю и смею надеяться, что не обманусь. Ну и вы, само собой, должны, стало быть, в меня поверить — что я вас не обману. Если я к тебе с открытой душой, то и ты мне открой свою…
Паленов слушал его тогда и грустно думал, что ему, по всей видимости, чего-то не дано от рождения, потому что не мог он ни с того ни с сего выворачивать свою душу наизнанку. По возвращении из Ленинграда он почти ничего не рассказал ребятам, правда, целый вечер травил, по выражению того же дяди Миши, о линкоре, на котором и побыли-то они всего ничего, да и то все время просидели в каюте; про то, как шли в Ленинград на адмиральской яхте, но о главном-то — о Даше — умолчал. От одного только воспоминания о Даше ему становилось беспокойно, как будто он постоянно что-то находил и терял, но беспокойство это было сладостным, и он чувствовал, что если расскажет о Даше, то что-то нарушит важное и хрупкое, и это хрупкое расколется, и он останется ни с чем.
Он много раз порывался написать Даше и все не осмеливался, а когда уже совсем было решился, то вспомнил, что не знает точного адреса. Можно было бы пойти к дяде Мише и сказать ему: дескать, так-то и так-то, желаю, мол, иметь переписку, потому дайте ваш домашний адрес… Но этот-то самый, казалось бы, короткий путь был в то же время и самым длинным. Съездить в Ленинград больше не удавалось — их стали увольнять только в Кронштадт, — и он тихо загрустил и никому не мог да и не хотел поведать о своей грусти.
…Печка прогорала, а вместе с нею затухал и разговор.
Михеич смотрел на часы и начинал торопить их:
— Быстрее, ребятушки. Бегите-ка строиться.
За ними приходил дежурный старшина, чаще всего это был Григорий Темнов, и они радовались его приходу, потому что шагать с ним всегда было весело. Реже приходил Кацамай. Этот, пока они шли в учебный корпус, где собиралась вся рота, успевал с ними позаниматься строевой: «Правое плечо вперед — марш! Ряды — вздвой! Раз — два!» Совсем же редко появлялся дядя Миша. Он заходил к Михеичу выпить чаю, приносил с собой дорогих конфет и неизменно угощал всю троицу. В сквере возле учебного корпуса их уже ждали, они пристраивались сзади, на шкентеле, капитан-лейтенант Кожухов подносил ко рту руку, затянутую в лайковую перчатку, — он вообще был щеголь — ревниво оглядывая строй, и, чуточку приподнявшись на носки, подавал свой изумительной чистоты и тембра голос:
— Рота-а! Сир-на-а! Нале… Шагом… С места песню.
И Левка Жигалин запевал их любимую, того самого Есенина, как Паленов теперь уже знал, который был под запретом и которого еще не печатали:
Весь Кронштадт в этот вечерний час расцветал песнями: после занятий, которые кончались в одно время, все роты сходились на ужин к себе.
А где-то в стороне слышалось:
А еще дальше:
В Кронштадте называли их певчими птицами, и они, не щадя голосовых связок, услаждали кронштадтцев как могли, потому что Кронштадт без моряков, как и моряки без Кронштадта — это уже что-то ополовиненное, или, как сказал бы дядя Миша, свадьба без жениха или жених без женилки. Кронштадт понимал толк во флотской службе, и если их начинали похваливать и любоваться ими, то, значит, они чего-то уже стоили.
Ужинали теперь они не спеша, как-то хлебосольно, и однажды Паленов, к удивлению своему, обнаружил что хлеб у них на столах не в буханках, а нарезан ломтями — бери сколько хочешь, — и Семен Катрук уже не хватался за половник, чтобы плеснуть себе первому, и сама еда как бы отошла на задний план.
— Слушай, — сказал Паленов Симакову, — хорошо бы сейчас батончик навернуть.
Тот удивился:
— Да бери ты сколько хочешь.
— В том-то и дело, что я уже больше не хочу.
И однажды вот так запивали они ужин по флотскому обычаю чаем, и Паленов неожиданно обнаружил, что он солонит во рту. Паленов подумал, что над ним подшутили и налил себе свежего чаю, но и свежий солонил.
— Товарищ мичман, — окликнул он проходившего мимо дядю Мишу. — Разрешите заменить чайник, а то нам соли подсыпали.
— Подсыпали, говоришь? — спросил он и, взяв кружку, отхлебнул и пожевал губами. — Верно — солонит. Значит, шторм с моря уже подпер невскую воду и погнал ее обратно. Как бы не сотворилось наводнение. Догадываешься, парень?
— Так точно.
