— Разумеется, — сказал Румянцев. Он хотел добавить, что для него удобство — это тишина, но ничего не сказал.
Как только горничная ушла, он набрал номер телефона и минуты три ждал, пока там сняли трубку.
— Слушаю.
По голосу Румянцев понял, что Ольга и ждала его звонка, и спешила к телефону, а потом, видимо, чтобы не выдать этого голосом, помедлила и не сразу сняла трубку.
— Я в «Арктике», — скупо сказал Румянцев, не давая возможности ей возражать. — Запиши номер.
— Знаешь, это как-то неудобно. Я, сколько тут живу, ни разу не была в гостинице. Это впервые…
— Все когда-нибудь случается впервые…
— Не надо пошлости.
— Отнюдь, ты меня неправильно поняла.
Он знал, что поступает невежливо, но тем не менее положил трубку первым, сходил в буфет, купил бутылку сухого вина, конфет, еще каких-то сладостей, свалил покупки у себя на стол, хотел было все так оставить, но потом выпросил у дежурной три тарелки, попытался придать столу пристойный вид и уселся в кресло ждать Ольгу. Ужинать он собирался в ресторане, поэтому решил ограничиться в номере легким угощением, которое и необременительно, но в то же время и необходимо, чтобы уйти от неловкости.
Прошли и полчаса, и час, Ольги все не было, он хотел уже было позвонить, набрал номер ее телефона, но тут постучали в дверь, и по тому, как постучали, неловко и несмело, Румянцев понял, что это Ольга, молча пошел навстречу и распахнул дверь.
Ольга тоже кинулась навстречу, потерлась лбом о его щеку и виновато сказала:
— По-моему, мы делаем что-то не то. Я минут сорок ходила около гостиницы, прежде чем решилась войти.
Она выглядела лучше, разумеется не моложе, а посвежее, что ли, и была ближе к той невозвратной Оленьке, чем к Ольге Александровне, которую он встречал тогда возле гостиницы и не узнал. Может, дело было даже не в том, что она специально приготовилась к этой их встрече, а в том, что он немного привык к ее новому облику, и это как бы сблизило расстояние, разделявшее их.
— После смерти жены я как-то утратил чувство дома в общежитейском понимании. Стоит теперь мне где-то ощутить себя хозяином, и я уже дома.
— Ты — да, но я-то не утрачивала чувства дома. Прости, но гостиница для меня что-то противоестественное.
— Почему же? Присмотрись повнимательнее — это совсем неплохой номерок.
Ольга усмехнулась, деланно и немного брезгливо.
— Вот именно — номерок. Сегодня ты здесь, завтра — другой, потом — третий. Поди знай, кто спал на этой кровати, кто сидел на этом стуле, кто ел за этим столом.
Она была хорошо причесана, вернее — прибрана, и тем не менее не отходила от зеркала, которое по-купечески занимало половину прихожей, что-то приглаживала и поправляла.
— Как ты сегодня находишь меня?
— Ты сегодня превосходно выглядишь.
— Только сегодня? — полуобернулась она к нему.
— Что за странная привычка у вас, женщин, цепляться к словам! Разумеется, сегодня, но если ты сегодня хорошо выглядишь, то, значит, и всегда можешь хорошо выглядеть.
— Это что — комплимент или легкая издевка?
— Ни то ни се, — сказал Румянцев, разливая вино в стаканы и садясь в кресло. — Просто я сегодня тебя увидел прежней, а увидев, поверил, что ты есть.
Она наконец справилась со своей головой, села на диван, поджав ноги, и Румянцев мельком отметил, что ноги у нее еще красивые и сильные. Он подал Ольге стакан с вином и тотчас же чокнулся.
— За что же мы будем пить? — спросила Ольга Александровна, грея стакан в ладонях.
— Это легкое вино, его пьют за молодость. Давай выпьем за нас с тобой, прежних.
— За прежних пьют не чокаясь, — заметила вскользь Ольга.
— Ты хочешь сказать, что мы, прежние, умерли?
— А разве это не так?
— Что значит так или не так? Если мы захотим, то будет так, а не захотим, то все станет иначе.
— Помимо нас есть еще масса условностей, переступить через которые порой и трудно и невмочь.
— Ну что ж, может быть, ты и права, — сказал Румянцев, тоже грея стакан в ладонях — вино было очень холодное. — Может, ты и права. — Он быстро и неприметно усмехнулся, словно бы пометил себе на память: «Кажется, я что-то придумал». — И что ж?..
Ольга, тряхнув головой совсем так же, как было давно, когда становилась озорной и колючей, подняла стакан:
— На самом деле, давай выпьем за нас, прежних!
Она потянулась к нему стаканом, лихо чокнулась и выпила почти залпом. Румянцев цедил маленькими глотками, чтобы подольше помолчать: «Кажется, я что-то придумал».
Ольга порозовела и похорошела; впрочем, наверное, это было не совсем так, но Румянцеву казалось, что она похорошела… «Все-таки это прекрасно, — подумал он, — что иногда можно просто вот встретиться, выпить легкого вина и вернуться в свое прошлое. Хотя нет, не в прошлое вернуться, а заглянуть в глубокий колодец, из которого тянет холодом, и закричать: «Ау! Вот он — я!»
— Ты хорошо подумал обо мне или плохо? — настороженно спросила Ольга.
— Я не о тебе подумал. Я подумал о нас с тобой.
— Хорошо или плохо? — повторила Ольга.
— Не знаю, хорошо или плохо, но мне вдруг показалось, что мы заглядываем в глубокий колодец и видим там свое отражение.
— Отражение это хорошее или плохое?
— Не знаю. Я не успел разглядеть.
