Вся троица и чистилась, и гладилась, охорашивая и оглядывая друг друга со всех сторон, — давно уже замечено, что у матери-щеголихи и дочери растут щеголихами, а они были сыновьями флота, который во все века любил и умел себя показать, — и время от времени бегали в курилку узнать, нет ли каких изменений, но изменений никаких не предвиделось, и тогда Евгений Симаков, суеверно молчавший едва ли не до последней минуты, чтобы не спугнуть удачу, предложил:
— Мужики, давайте встретим Новый год у нас.
Это был удар с той стороны, откуда Паленов никак не предполагал получить, и лихорадочно начал искать выхода из неожиданно возникшей довольно-таки сложной ситуации: пойти к Даше — обидятся Симаков с Багдериным, пойти с ребятами — обидится Даша. «Женька, милый», — взмолился Паленов, — не зови меня к себе, не надо. Идите вдвоем с Венькой. Венька — хороший. Венька — друг до гробовой доски, а я, кажется, опять предаю вас: тогда с переводом, теперь вот из-за бабьей юбки. Я знаю, что плохой, но, ребята, милые, пощадите меня. Ведь я, должно быть, влюбился».
Ничего этого, конечно, он не сказал Симакову с Венькой Багдериным, помялся с ноги на ногу, а котом уже, глядя в угол и краснея, промямлил:
— Я, пожалуй, не смогу. К тетке обещал.
Мифическая тетка, похоже по всему, начала его потихоньку вывозить, и он уже не противился этому, хотя и чувствовал себя гадко, словно что-то уворовал или кому-то чего-то недодал.
— К тетке? — переспросил Симаков.
— Ага, к тетке, — повторил Паленов.
— Если к тетке, то это дело серьезное, а я уже матери написал, что мы будем. Обещались кузины прийти. Они у нас девчонки ничего.
— Кузины — это двоюродные сестры, что ли? Сколько же их у тебя? — полюбопытствовал Паленов.
— Много, — нехотя ответил Симаков, и Паленов понял, что тот обиделся. Кто видел, как лопается на озерах или на реках лед, тот знает, что это такое: сперва, казалось бы, только паутинка сверху упадет, а приглядишься лучше, вдруг поймешь, что паутинка-то эта не сверху легла, а прошла через всю толщу молодого льда, до самой воды, и через несколько дней на ее месте мороз начинает ломать лед, и скоро уже трещинки превращаются в полыньи, пышущие паром, и через эти полыньи уже ни пройти, ни проехать.
Как бы там ни было, но тридцать первого старшина Темнов велел собраться всем троим возле стола дежурного, оглядел со всех сторон, и, найдя их в приличном состоянии, раздал увольнительные записки, и вместе с ними вышел за ворота школы.
Стоял ясный морозный день, было безветренно, и с солнечных лучей, лежащих почти вдоль земли, сыпалась мельчайшая изморозь. Скрипел под ногами снег, слышалось, как скрипят в Петровской гавани швартовы, и сам воздух тоже скрипел и позванивал.
Зимником они добрались до Рамбова, Григорий Темнов купил билеты на электричку, сказал, что водить за руку их не намерен, поэтому желает счастливого Нового года и всего прочего, что при этом полагается. Они церемонно пожали ему руку. В вагон сели все вместе, вместе же доехали и до Ленинграда и только там уже распрощались окончательно.
— Завтра в двадцать ноль-ноль быть всем у газетного киоска, — сказал им Темнов, и они, лихо козырнув ему, ответили:
— Есть.
— Если заскучаешь у тетки, приходи, — все же смилостивился Симаков. — Будем рады.
Паленов и им козырнул:
