Паленов мечтал стать моряком с детства, и не потому, что думал о путешествиях и дальних землях. Честно говоря, нравилась ему матросская форма, и виделся он себе в ней красивым и изящным, каким не был да и быть не мог. А еще он любил большую воду, которая зыбится у кромки горизонта, переходя в небо, и когда смотришь на нее с кручи долго и пристально, то небо становится неотличимо от воды и невольно начинаешь чувствовать себя посреди этого великого раздолья. Он хотел сказать каперангу Пастухову и об Ильмене, и о бабушке, у которой жил и которой теперь нет, и вдруг подумал, что если скажет только это и утаит, что мечтал о матросской форме, то это будет неправдой…
— Это, конечно, глупо, — промолвил Паленов после некоторого раздумья, — но привела меня на флот прежде всего форма.
Каперанг Пастухов как будто споткнулся, ошалело посмотрел на Паленова и захохотал.
— Ну, даешь, — нахохотавшись наконец, но все еще давясь словами, заметил он. — А впрочем, чего уж там. Я ведь пришел на флот по комсомольскому набору и из-за формы тоже. Дома-то все в лаптях да в пестрядных штанах ходил, а тут тебе и ботиночки, и ленты-бантики. И знаешь — не раскаиваюсь.
— Я тоже.
— Конечно, — как-то особенно значительно и серьезно сказал Пастухов. — Если учесть, что у меня за плечами двадцать пять календарных лет, а у тебя неполных пять месяцев, то, в общем-то, мы находимся в равных условиях.
— Я не собирался с вами равняться, — решил поправиться Паленов, но Пастухов перебил его:
— А зря. Бери всегда по верхней отметке. Так будет надежнее.
— Сегодня мне пришлось столкнуться с пленным, — тихо сказал Паленов, — и я подарил ему портсигар. Понимаете? А мои родители убиты на войне. Может, он убил кого-то из них. Понимаете?
— Понимаю…
— Я должен был прийти на флот. Понимаете?
— Понимаю, — повторил Пастухов и неожиданно — Паленов догадался, что Пастухов решил сменить тему разговора, — спросил: — Кстати, почему мне знакомо твое лицо?
— Мы уже встречались здесь.
— А еще?
— В Учебном отряде.
— А еще конкретнее? И запомни. Артиллеристу нужна точность, как воздух. Он должен выбросить из своего сознания приблизительные понятия. Плюс, минус, вынос влево, вынос вправо не должны превышать двух единиц. Все, что больше двух единиц, влечет за собой неудачу. Так все-таки где мы с тобой близко встречались?
Паленов понял, что ему не отвертеться от него, — въедливый черт, подумал он с покорностью обреченного — и, смутясь, только что не взял под козырек, но вовремя спохватился, что козырька-то у него и нет.
— Однажды на свету вы подняли нашу роту по боевой тревоге за то, что я лежал под одеялом в робе.
— Допустим, не ты один лежал, — поправил его Пастухов. — Все вы там, архаровцы, были при форме. Но ты еще и глядел на меня.
— Это я нечаянно, да и то — со страху.
— Ну и как?
— Ничего.
— Я спрашиваю, как теперь спите?
— По форме ноль.
— Хватает времени, чтобы вовремя одеться?
— Так точно.
Он, довольный, заулыбался:
— Ну, то-то. Небось тогда в мой адрес много нехороших слов произнесли?
— Не без этого, — попытался увильнуть Паленов от прямого ответа.
— Чего уж там, признавайся.
— Не одного же вас костерили. Всем досталось. Мне, к примеру, тоже.
— Так, так, — сказал он. — Командиры звери, мордуют вас как хотят, и все это — ради своего удовольствия.
— Тогда так думали, а теперь иначе.
— А почему?
— Служба пошла.
— Служба пошла, — повторил Пастухов, — это хорошо.
За разговорами они убрали крестовину елки ватой и свечи поставили, затеплили их, и вместе с их колеблющимися неяркими огнями возникло какое-то очарование, и запахло уже не только хвоей, но еще и воском, стало тихо и торжественно, и в этой торжественной тишине, шурша хвоей, покатились на пол теплые восковые слезы, и у Паленова невольно перехватило горло, сделалось благостно, как будто по телу прошла волна и омыла всего.
— Да, — сказал каперанг Пастухов, собственно, обращаясь даже не к нему, а к кому-то своему, зримому только им самим, собеседнику. — Все очень просто, как будто ничего и не было. Тихо и просто: в комнате плачущая елка и возле нее два человека.
Почти неслышно в комнату вошла женщина, утомленная и словно поблекшая, и каперанг Пастухов тотчас обернулся к ней:
— Вот, Маша, познакомься, мой коллега. Мы тут с ним весьма и весьма обстоятельно поговорили и, кажется, успели понравиться друг другу.
Паленов, кажется, уже где-то встречал ее, но где — не припомнил, подал руку и назвался, и женщина назвалась: «Марья Ивановна», он что-то пробормотал, и она как-то потерянно улыбнулась в ответ.
— С твоего позволения я приглашу твоего коллегу в гости, — сказала Марья Ивановна, обратясь к Пастухову. — Надеюсь, это не нарушит вашей субординации.
— Напротив, — ответствовал каперанг Пастухов. — У нас осталась масса невыясненных вопросов.
