Там, за окном, в природе его нет. Красота есть, а добра нет. А я думал, что они неразлучны. Вот тебе и калокагатия. Каин, где брат твой Авель? Но разве красота пастух брату своему? На красоте лежит печать Каина, изначальный знак убийцы. Она убила добро. Ее убьет эстетика. Везде дизайн. Всюду следы преступления.
Конечно, я умру. Но дело не в этом. Я хотел бы умереть красиво, то есть на глазах у публики. В момент исполнения поступка, которым исключается моя жизнь.
Вот дом. Он горит, а она в горящую избу. Может быть, ей туда и не надо. Может быть, там спасать уже некого. А она все идет и идет. А избы горят и горят. А кони все скачут и скачут. И это представление более захватывающее, чем бои гладиаторов. Или «Три сестры». Ты на прямой. На кончике взгляда публики.
Люди смотрят. И в их взгляде, вернее, в том месте, о Которое он упирается, не может не возникнуть что-то прекрасное. А оно возникает не для того, чтобы и не почему-либо, а без рассудка. На миру и смерть красна. Вот это героическое начало эстетики развито у русских.
Эстезис выполняется взглядом мзвне. А взгляд этот встроен в трансцендентную перспективу культуры. Вот греки. У них не было понятия стыда. И они публично любили. И с ними был Эрос, то есть у них эстезис изначально связан с Эросом, а не с миром. А у нас с миром. «Тише, люди смот-рут». Этой фразой был, убит эротический исток эстезиса русских. Для того чтобы взгляд извне вглядывался непрерывно, нужен Эрос. Или жест жестокости. И не нужна мораль. На непрерывности Эроса сознания основана эстетика Европы. На непрерывности жеста жестокости основано эстетическое бесчувствие русских.
Вот собака. У нее нюх. Она принюхивается. А вот человек. У него вкус. Он вкушает.
Вкус приходит во время еды. И нет ему меры у сытого.
Есть люди с высоким вкусом. И есть с низким. С высоким вкусам живут в мире прекрасного. В симулятивном пространстве культуры. С низким — в мире низкого. В повседневности быта. Симуляция основана на непрерывности сознания.
Повседневность — на непрерывности дословного. И еще есть воспитание вкуса.
Желание сделать грубое тонким. А глубокое — высоким. Например, «Болеро» Равеля.
Я его слушаю в желтых носках. Без галстука. А на выставку Глазунова — в красных.
И с галстуком. И это вкус.
Воспитание вкуса существует на теле желания. Все имеет тело. Ни у кого нет души.
Эстетика, как зубная паста. Она нужна для того, чтобы чистить тело.
Облагораживать запах. Вкус — это нюх, облагороженный дезодорантом.
Гармония — это гвоздь. Скрепа, соединяющая части. Сожительство. Умение быть вместе без души. Что вместе? Грубое тело и холодный дух.
Без гармонии мир распадется. Дом рассыплется. Дух от тела отпадет. Всюду гармония. Везде музыка. И это эстетическое восприятие мира. Вот тишина. А в ней стучат. Тук- тук. Кто там? Греки. На кого стучат? Ma эстетику. Эстетика как шляпка у гвоздя.
И они по этой шляпке. Им можно. А нам нельзя. Мы стукнули. И по руке.
Греки ремесленники. Они мастера философствовать с молоточком. У них везде звуки.
Все стучит. Для всего есть мера, мастерок, циркуль и молоток, в котором, как в круге, начало совпадает с концом. Звук — это тело. А в теле — голова, руки, ноги и прочее. И все это соотнесено. Во всем этом лишь начало, конец и середина. То есть все, что имеет руки, ноги и голову, это все и есть тело. А на теле язвы. С одной стороны, тело — это музыка, а с другой — язвы. Ну, раз есть музыка, так мы ею язвы лечить будем. И это Пифагор.
То есть искусство не для чего-либо, а для здоровья. Вот ты пришел с работы домой.
И ты устал. А искусство тебя подбодрит. Тебе скучно, а оно тебя развлечет. Одна музыка против уныния. Другая — против тоски. Лист — от гайморита, Аспирин — от жары. А хоралы Баха хороши во время трепанации черепа. Гармония — это музыка.
В патовой ситуации не судят. Внутри нее кричат, то есть ускользают от самих себя.
Я и кричу. А какие слова кричатся и в какой последовательности — все это не имеет никакого значения. В крике важен симптом. В говорении о добре важно уловить симптом того, что я называю отвращением от эстетики. Говорение о добре на завалинке — косноязычный след отвращения, то есть след брезгливо наморщившегося тела того, что могло бы быть мной.
Вот завалинка. Она напоминает о том, что в мире нет прямых линий. В нем есть только косые. А в мире косых линий центр смещен, сдвинут с места. То есть он всегда где-то рядом, но не с тобой. И, как гиря на шее, он тянет за собой. И ты идешь. И нет возможности не пойти.
