Чувства реальности нет у детей, у маргиналов и у тех, кто шизует. Да им это чувство и не нужно. Ведь они производят реальность. Одни в песочнице, другие — в тексте. Если мир есть текст, то патовый мир заполнен цитатами из текста.
Новоевропейская личность вытекла в выемки между цитатами из текста. Цитирующая себя цитата реальнее самого текста. Вернее, тексты, как грибы, начинают расти из цитаты и вырастают в мир наиреальнейшей реальности.
Под текстом скрывается не подтекст, а монтаж клипов и патопатийность монтажника, т. е. шизофреника и инфанти-ла. Патовая реальность не переживается, а коллажируется. Пережитое становится пережитком и находит приют в музее человека или в заповеднике для людей. Возникает новая антропологическая порода. Коллаж из маргиналов — ее существо.
Действие сопричастия пульсирует в поле тотального. Для животных оно устанавливается тем, что можно назвать «порядком клевания», т. е. полной ясностью в вопросе о том, кто кого клюет. Для человека этот имперский порядок образуется под знаком тотальной означенности и смысла. Значение и смысл вовлекают каждого в поле всеединства, на котором нет места самозамкнутым события! М-атомам. Все куда-то ведет, чему-то служит и что-то значит. Все, что вне значений и смыслов, называется прирсадой. Иными словами, все, что не значит, разрушает универсальность материи всеединства. Апатия разъедает эту материю. «Природа» заполняет пустую тотальность всеединства.
Появляются новые варвары, т. е. варвары без первобытия. Ничто ничего для них не значит. Незначительность патобытия и несмышленость ума делают их похожими на стариков и одновременно на детей. «Стадеты» (варвары) не уверены в том, что, помыслив сложение двух единиц, они придут к двери, а не, допустим, к пепельнице.
Их мысль самопроизвольно движется, если, конечно, под движением понимать заполнение пропуска между цитатами. Но пустоты заполняются не обязательно словами, но, например, шмыганием носа. То есть из слов вырастают не только слова, но и шмыгающие носы. И не только они.
Вопрос о природе синтетических суждений априрори здесь не только не встает, но он и не может быть поставлен, как, впрочем, и вопрос об аналитических суждениях.
Если я складываю единицы ума с единицами бытия и получаю клип с огромной массой удара, то я это делаю вне рационализации, если под рационализацией понимать действие, подчиняющееся какой-нибудь логике. Например, логике Аристотеля, с ее большими и малыми посылками и средним термином. Или логике Бейса. Не нравится Бейс, можно употребить гегелевскую диалектику. Какая-никакая, а все-таки логика.
Но проблема состоит в том, что любая логика требует одного: подчинения. Вот этой-то подчиненности и не хочет подчиниться сознание, которое я называю постмодернистским и которое дышит воздухом распада. Постмодернисты — это левые, поперхнувшиеся левизной. Они не подчиняются и жизни, жуируя в ней. Книжный человек не живет, а читает. Его мысли умещаются в заметках на полях. Но для того, чтобы были поля, нужно, чтобы были тексты культуры.
Когда-то Л. Шестов, пожалуй, первый философ постмодерна, не захотел подчиняться подчиняющему. Но он бунтовал против необходимости. А необходимость — это запрет, повелительное «не обходи» то, «что нельзя» обойти. Л. Шестов попытался обойти необходимое и покорился свободе. Почему же он не обошел и свободу? Потому что он, как червяк, прогрыз яблоко свободы и сократил свой путь, выправляя кривизну пространства. Экзистенциалисты — ато Черви ii?cf-модерна, мастера сокращений, сокративших и сокращающих. Уже X. Борхес понял, к чему ведут эти их ходы, и перестал мыслить. Пример тому «Семь вечеров». Он только делал вид, что мыслит мысль, на самом деле он рассматривал ее на цвет и пробовал на вкус. И перебирал, как перебирают камушки. Хотя и перебирались мысли, но мыслей не было.
Вернее, они были, но не у Борхеса. X. Борхес — гений имитации, но и постмодерническая техника имитации совершенствуется. Например, самопримечания Галковского, проделываемые во время перелета от цитаты к цитате, обнаруживают эффект рождения текстов из примечания к текстам. Тексты — чемоданы чувств и мыслей, их трудно нести. Сноска удобна. Это не курица, не квочка, которая кудахчет. Сноски без шума несут золотые яйца для Галковского. И то, что он заставил снестись сноски, на птицефабриках не забудут. Сами тексты Галковского не интересуют. Ему любопытно запретное, то, о чем не говорят, о чем проговариваются. Как в замочную скважину, он смотрит на то, что написано на полях. Он роется в примечаниях, как в мусорной яме. Мысль перестала быть аристократкой, т. е. мыслью. Она быстро демократизируется. Истина доживает на свалке, где ее ищут и находят.
Примечания и цитаты, как в калейдоскопе, выстраиваются в узор случайных сочетаний. Постмодернисты — мастера рамочного мышления. Они инженеры слов. А инженеры не мыслят, но из слов-кубиков выстраивают нечто большее, чем мысль.
