Вся территория империи принадлежала русскому народу, во главе которого стоял царь. Но голову эту срезали и конъюнкция распалась. Государство еще жило, а хозяина в нем уже не было. Вернее, жило тело русского государства. Пока оно жило, у него выросло много новых голов. Правда, среди этого многоголовия не оказалось русской головы. Роль русских в государстве переменилась. Оно стало чужим.
Евразиец Трубецкой заметил это, но не огорчился. Пусть будет много голов и одна партия. И в разных головах — однопартийная идея. Он выбрал партию, а не царя.
Выбрал и проиграл. Евразийцы промахнулись, и вновь Россия стоит перед шизофреническим выбором: одна партия на всех — или один царь. Или распад того, что Г. Вернадский называл единым всеевразийским государством.
Это государство создали скифы, но не надолго. Оно распалось. Это же государство держали гунны и не удержали. Оно упало и рассыпалось на Русь, половцев, печенегов, хазар, авар и камских болгар. Затем пришли монголы и начали все с самого начала. Начали хорошо, кончили плохо. Их держава держалась долго и выделила Золотую Орду, Персию, Китай. Из Золотой Орды, как из матрешки, высыпались Русь, Литва, Казань, киргизы и узбеки.
То есть не мы первые строили единое евразийское государство. И не мы последние, хотя Вернадский думал, что мы последние. У всех распадалось. Распадется и у нас.
Почему? Потому что нет одной головы. Вернее, была одна, как партия, да без царя в голове. А без царя нас ждут не пути, а одни перепутья. Россия — „витязь“ на перепутье. Она налево пойдет — себя потеряет, направо пойдет — государство развалит, прямо — добра лишится. Co-жители, говорят евразийцы, должны сожительствовать. Но не сожительствовать. Но не сожительствуют народы Евразии-России.
И не потому, что их ничто не объединяет. То есть нет силы имперского покоя, успокаивающей беспокойных. Империя нужна не для рая потребляющих, а для покоя успокоившихся.
Объединять может и разделение. Например, труда. Но это объединение происходит за нашей спиной. Если что-то мы и можем рассмотреть, то только хвост феномена, ускользающего в неизвестное. Да и то боковым зрением. Империя — это возможность полного обзора. Но достигается эта возможность не системой рефлексивных зеркал, как в парикмахерской, а знанием целого, чувством принадлежности того, у чего нет ни зада,» ни переда. Это символическое знание и есть царь. Иначе говоря, объединять можно и вне зависимости от случайности разъединительного синтеза.
Возможен имперский способ объединения, который строится в феномене сознания и действует из предположения полной ясности царского обзора.
Россия — не избушка на курьих ножках. Она империя по смыслу своему. И русские — имперский народ, то есть народ кругового обзора, без зада и переда. Национальное государство зависит от неизвестного, от того, что у него за спиной. Что неизвестно? Предел деления. Деление бесконечно. Предел останавливает произвол деления, то есть самоопределения. Но этот предел — не нация, а империя. За спиной национального государства дышит империя. Это дыхание проявляется в требовании ограничить национальный суверенитет и право на самоопределение. Вот этого-то предела и не заметили евразийцы. Они хотели, как большевики, каждой нации дать государство. И дали. Но русские остались без государства. На них не хватило государства. И тогда евразийцы выдвинули идею, чудовищную по силе разрыва имперской природы человека, — создать государство для русского народа.
Русские стали сепаратистами. Этот сепаратизм создан людьми без царя в голове.
Время перестало славянофильствовать. Оно теперь евразийствует. Евразия создана для империи. 10.2. Провинция Евразийцы — не. провинциалы. Они — под-данные идеи, а идея, коли она есть, то есть как мировое событие.
Провинциальны в простоте своей наивности славянофилы. Ах, братья-славяне! Будем вместе. Эта мысль могла зародиться только в уюте барского дома, в шепоте традиций. Это даже не мысль, а тишина оседлости. Почему? Потому что в ней однородное стремится к однородному и становится усвоенным однородным. А это признак гиперполноты пустого, ро-рождающего шорохи. Где живут шорохи мысли? В удалении от центра, в провинции или, что то же самое, в пустоте удвоенной полноты, которая исчерпывает провинциальный гений славянофилов. Например, А. Хомякова, не любимого Соловьевыми, отцом и сыном. За что нелюбовь? За шорохи. За полагание того, что есть, чем-то большим, чем оно есть. Для Хомякова самое интересное в мысли — не мысль, а помысливший мысль, его лицо. Хомяков идет не к словам, а к источнику слов. Но так ходят провинциалы.
