АМЕЛИ НОТОМБ
Метафизика труб
Вначале не было ничего. И это ничто не было ни пустым, ни неопределенным: и оно называлось самим собой. И Бог увидел, что это было хорошо. Ни за что в мире он не создал бы, что бы то ни было. Небытие подходило ему как нельзя лучше: оно его наполняло.
У Бога были постоянно открытые и неподвижные глаза. Если бы они были закрыты, это ничего бы не изменило. Видеть было нечего, и Бог ни на что не смотрел. Он был наполненным и плотным, как яйцо всмятку, чьей округлостью и неподвижностью он обладал.
Бог был абсолютной удовлетворенностью. Он ничего не хотел, ничего не ждал, ничего не чувствовал, ничего не отрицал и ничем не интересовался. Жизнь была настолько полна, что она не была жизнью. Бог не жил, он существовал.
Его существование не имело для него ощутимого начала. Некоторые великие книги имеют настолько маловыразительное начало, что его сразу забываешь, и кажется, что читаешь это испокон веков. Кажется, невозможно было определить момент, когда Бог начал существовать. Словно он существовал всегда.
Бог не умел разговаривать, значит, у него не было мысли. Он был пресыщенностью и вечностью. И все это самым наивысшим образом доказывало то, что Бог есть Бог. И эта очевидность не имела никакого значения, т.к. Богу было совершенно наплевать на то, чтобы быть Богом.
Глаза живых существ обладают самой удивительной из вещей: взглядом. Нет ничего более индивидуального. Об ушах живых существ не говорят "вслыш", а о ноздрях "взнюх".
Что такое взгляд? Это невозможно выразить. Ни одно слово не в состоянии описать его странную сущность. И, однако, взгляд существует. Немногие вещи существуют также явно.
Какая разница между глазами, обладающими взглядом и глазами, у которых его нет? Эта разница имеет имя: жизнь. Жизнь начинается там, где начинается взгляд.
У Бога не было взгляда.
Единственными занятиями Бога было поглощение пищи, пищеварение и, как прямое следствие, выделение. Бог не замечал, как эти растительные функции совершались в его теле. Пища всегда была одинаковой и такой не впечатляющей, что он ее не замечал. Содержимое напитков было всегда одним и тем же. Бог открывал все необходимые отверстия, чтобы твердые и жидкие продукты проходили через него.
Вот почему на этой стадии развития мы назовем Бога трубой.
Существует метафизика труб. Славомир Мрожек написал о шлангах слова, которые не знаешь, то ли поразительно глубокомысленны, то ли чрезвычайно смехотворны. Быть может и то и другое одновременно: трубы являются своеобразной смесью наполненности и пустоты, полой материи, мембраны существования, предохраняющей совокупность небытия. Шланг - гибкая версия трубы: эта мягкость не делает ее менее загадочной.
У Бога была гибкость шланга, но он оставался одеревенелым и инертным, подтверждая тем самым свою природу трубы. Он пребывал в абсолютной безмятежности цилиндра. Он фильтровал вселенную и не удерживал ничего.
_________________________
Родители трубы были обеспокоены. Они призвали врачей, чтобы те занялись случаем этого кусочка материи, который не подавал признаков жизни.
Доктора простукивали ее, шлепали по суставам, чтобы понять, обладала ли она механическими рефлексами, и констатировали, что она их не имела. Глаза трубы не моргали, когда лекари осматривали их с лампой.
- Этот ребенок никогда не плачет, никогда не двигается. Он не издает ни одного звука, - сказали родители.
Медики поставили диагноз "патологическая апатия", не отдавая себе отчета в том, что в терминах было противоречие:
- Ваш ребенок - овощ. Это внушает беспокойство.
Родители были утешены тем, что они приняли за хорошую новость. Овощ означало жизнь.
- Нужно его госпитализировать, - постановили доктора.
Родители игнорировали это предписание. У них уже было двое детей, которые принадлежали к человеческой расе: им не казалось неприемлемым иметь сверх того еще и растительное потомство. Они почти умилились этим.
Они мило назвали его "растением".
В чем все ошибались. Потому что растения, в том числе овощи, чтобы иметь возможность вести жизнь, невидимую человеческим глазом, являются более живыми. Они трепещут при приближении грозы, плачут от радости при наступлении дня, закаляются в презрении, когда им наносят ущерб, и пускаются в пляс семи парусов в сезон опыления. Без сомнения, у них есть взгляд, даже если никто не знает, где их веки.
Труба была чистой и простой пассивностью. Ничто ее не трогало, ни смена климата, ни наступление ночи, ни сотни мелких ежедневных шумов, ни великое, невыразимое таинство тишины.
Еженедельные землетрясения в Канзае, которые заставляли плакать от страха двух старших, не производили на нее никакого впечатления. Шкала Рихтера существовала для других. Однажды вечером подземный толчок в 5.6 балла поколебал гору, на которой стоял дом. Потолочные балки обрушились на колыбель трубы. Когда ее вызволили, она была само безразличие: ее глаза смотрели, не видя, на этих мужланов, пришедших беспокоить ее под обломками, где ей было так хорошо в тепле.
