Солнечный зайчик прыгал по обгорелым обломкам. Зеленая поляна, лето. Почерневший от пожара, угольный, полуразваленный, утопающий в земле дом. Как бы выставленный на всеобщее осмеяние силами природы, которые не оставят через несколько веков и следа от строения. Первый этаж уцелел, но чердак полностью завалился. Развалины обступила двухметровая трава.
Это был старый дом. Это была эпоха, когда исполнялись желания — стоило только зайти внутрь и захотеть чего-нибудь. Половицы тихо скрипели здесь множество лет, прогибаемые вниз под тяжестью тысяч ног; тысяч людей, давно ушедших в иные миры по собственной прихоти. С замиранием сердца вдыхали они здешний воздух, терпкий и затхлый, от которого свербит в носу и хочется чихнуть. Они давились, зажимали руками рты, лишь бы не нарушить устоявшуюся временем тишину. И вот, утирая ладонями раскрасневшиеся лица, они пытались понять, они вглядывались в немую древнюю темень — тщетно. Только паутина беззвучно колышется под потолком, да пыль медленно оседает на пол.
Чего хотят люди? Не имея возможности воплотить мечту в жизнь, они четко видят перед собой желаемую вещь. Но едва появляется такая возможность, желаемое меркнет по сравнению с новыми горизонтами, лишь волевой человек достигает намеченной цели. Каждый, как и тысячи предыдущих, ничем не отличался от остальных — такой же, слишком неподходящий, слишком амбициозный, слишком прихотливый, чтобы дышать одним воздухом на всех, есть пищу, жить и умирать среди себе подобных — среди людей. Они были худшими из худших, они являлись лучшими из лучших, почти все они оказывались такими же дураками, как и гениями, святыми и преступниками, царями и нищими, женщинами и мужчинами, красавицами и отвратительными уродами. Каждый что-то искал, сам не зная что именно.
Они желали и им преподносили это. Но так, что ни один не смог возвратиться обратно и исчезал. Навсегда. Время текло, годы сменяли друг друга, как и люди, переступая крепкий дубовый порог.
Это была эпоха войн, великих открытий и свершений, грандиозных заблуждений, поражений и триумфов, эпидемий, революций, далеких путешествий.
Рано или поздно, но это должно было случиться.
Человек битый час искал дорогу, но наткнулся вот на это.
Человек стоял на ступеньках, закрывая собственной тенью сплошной прямоугольник яркого света на полу.
Человек спиной ощущал ветер, который разгуливал по ветхому помещению, гудел под деревянными досками в подвале, взметал с половиц клубы пыли, закручивая их в маленькие бури, теребил волосы пришельца.
Чужак стоял на ступеньках, а дом принюхивался к нему: пот, алкоголь, недавно съеденная пища, аромат крепкого одеколона, синтетики и хлопка образовывали невероятную смесь, которая все более будоражила старые сморщенные ноздри.
Чужак стоял и размышлял на предмет того, стоит ли войти, а дом запускал свои щупальца ему в голову, где роились спутанные в клубок мысли.
Что еще за хибара, раздраженно спрашивал он себя, такие стоят сейчас наверное в музеях; правда не следует удивляться, ведь я сам забрел черт знает куда! Лес, дебри какие-то, прямо как в сказках… Он прикидывал в уме: вдруг дом обрушится, если я зайду? Зачем я вообще ушел, что мне, у друзей на даче, не сиделось что ли? Захотелось, видите ли, прогуляться, в итоге — блуждаешь по этим дебрям, весь искусанный, причем на пьяную голову, совсем потерялся. Вряд ли они будут меня искать, сейчас они заняты, они, наверное, даже не заметили мое отсутствие, конечно — бутылок-то еще много осталось, ничего, посмотрим, кто последним смеяться будет, когда утром они проснутся среди объедков, а я к тому времени благополучно переболею похмельем…. Нет, надо бросать пить, потому что я пить не умею, и делаюсь полным придурком.
Тьма, хоть глаз выколи.
Он колебался. Искал доводы, но понял, незачем оправдываться, потому что никто этого не видит. Его тянуло туда, неимоверно. Дача подождет.
Половицы скрипнули, и человек оказался внутри. Свет падал на его спину, обрисовывая силуэт, и тонул. Помещение, казавшееся снаружи не таким уж большим, изнутри превратилось в бесконечную бездну — темнота стирала всякие границы, она до краев заполняла дом, она являла собой океан небытия, посреди которого существовал только остров из почерневших половиц и человек на нем, одетый в хлопок. Даже просветы в потолке больше напоминали ночные россыпи звезд. Несколько протяжных минут человек привыкал к темноте. Внезапно голова его очистилась, рассудок стремительно трезвел: такое случается, когда происходит что-то чрезвычайно важное. Но ничего такого человек заметить не мог, внутренне пообещав себе ничему не удивляться.
Дом догадался об этом.
Дом замер в предвкушении.
