Американский писатель Стивен Миллхаузер родился в 1943 году. Его первый роман «Джеффри Карграйт. Эдвин Маллхаус: жизнь и смерть американского писателя, 1943—1954», опубликованный в 1972 году, был удостоен французской премии за лучшее иностранное произведение и мгновенно принес автору известность. С 1972 года Миллхаузер выпустил еще три романа, последний из которых, «Мартин Дресслер: Сказка об американском мечтателе», в 1997 году получил Пулитцеровскую премию. Стивен Миллхаузер – певец множеств и любитель перечислений. Писатель который из миллиона мелочей, обыденных и не очень, с помощью привычного нам образа – супермаркета, луна-парка или лабиринта – создает маленький мир, микровселенную. Она живет, кажется, своей неживой жизнью, но только до тех пор, пока в ней находятся люди, смысл существования которых состоит в том, чтобы пребывать в ней. Писатель, отдающий всю силу таланта на то, чтобы читатель снова погрузился или хотя бы кончиками взрослой души прикоснулся к утраченной атмосфере отрочества и юности. Все герои его рассказов постоянно пребывают или входят в состояние удивления, любопытства, открытия и откровения. В этих иссториях вроде бы ВСЕ обыденно и если не существует, то вполне могло бы быть, и вдруг – щелк! – нам открывается что-то интимное и психологически яркое. Американский преподаватель коледжа пишет глубокую, и, одновременно, комфортную прозу, которую так хорошо читать теплым августовским вечером. Мы сидим на верандах, в старых скрипучих качалках, на деревянном столе поодаль корзина со спелыми грушами, а в душе легкая грусть от кратковременной разлуки с любимым человеком. И некуда спешить. Только ленивый не заметил отсылок в «Метателе ножей» к эстетике, мыслям и стилям многих, ныне мертвых и великих писателей. Многие из не ленивых, счастливые от узнавания цитат и метафор (игра «Угадайка!»), винят Миллхаузера во вторичности. Совсем не чувствуют волшебства, магической атмосферы.... Интересна игра Миллхаузера с наследием Франца Кафки. Во втором рассказе сборника, «Свиделись», ведется ниточка к рассказу Кафки «Превращение». Только у Миллхаузера все получается с обратным знаком: сюрреалистически влажная любовь к лягушке («Свиделись») против отвергания и ненависти к «насекомому» («Превращение»). Второй поклон Кафке – рассказ «Выход», запаралеленый со знаменитым безысходным «Процессом». Возникновение ассоциаций – процесс сугубо личный, во время чтения по разным причинам мне вспоминались «Незримые города» Итало Кальвино, «Вино из одуванчиков» Рея Бредберри, «Игра в бисер» Германа Гессе, БорхесБорхесБорхес и даже знаменитый квест «Syberia» (великолепнейший рассказ сборника «Новый театр механических кукол»). А в целом, книга весьма и навсегда достойна занимать свое место на полке в центральных залах Вселенной библиотеки. Хотя откуда у нее такие залы, она же безконечна...
Перевод Анастасии Грызуновой
Steven Millhauser The Knife Thrower аnd Other Stories
Copyright © 1998 by Steven Millhauser Перевод © Анастасия Грызунова, 2002
Стиву Стерну
Узнав, что Хенш, метатель ножей, субботним вечером в восемь часов собирается дать у нас в городе единственное представление, мы не знали, что и подумать. Хенш, метатель ножей! Что нам делать – хлопать от радости в ладоши, вскакивать на ноги, расплываться в мечтательных улыбках? Или все-таки поджать губы, отвернувшись неодобрительно и сурово? Уж таков Хенш. Ибо о Хенше, признанном мастере своего искусства – трудного и слегка отталкивающего искусства, о котором мы так мало знали, – бесспорно, ходили некие тревожные слухи, и мы упрекали себя за то, что не уделяем им должного внимания, находя их в воскресной газете под рубрикой «Искусство».
Хенш, метатель ножей! Разумеется, мы знали это имя. Это имя все знали, как все знают имена знаменитых шахматистов или фокусников. Вот только непонятно было, что же он все-таки вытворял. Мы смутно припоминали, что его ловкость рано привлекла к нему внимание, но всерьез его стали воспринимать, лишь когда он полностью перекроил все правила. Он бесстрашно – безрассудно, сказали бы некоторые, – пересек ту черту, за которую не заходил ни один метатель ножей, и добился славы, занимаясь бесславным делом. Некоторые из нас, кажется, читали, что в далекие дни ярмарочных представлений он тяжело ранил ассистентку, а затем после полугодового перерыва вернулся с новым трюком. Тогда-то он и ввел в непорочную дисциплину метания ножей идею искусного ранения, кровавой метки – клейма мастера. Мы даже слыхали, что многие его приверженцы, особенно девушки, с восторгом принимали от мастера рану и гордились шрамом.
Подобные слухи беспокоили нас, не позволяли бесхитростно радоваться прибытию Хенша, но мы все же сознавали, что без этой сомнительной приманки вряд ли вообще пришли бы на его выступление. Ибо искусство метания ножей, такое, казалось бы, опасное, в действительности укрощено, оно отжило свое – и в наше время немногим интереснее эксцентричных старомодных забав. Метателей ножей мы видели разве что в цирке или в ярмарочных паноптикумах, рядом с женщиной-слоном и человеком-скелетом. Должно быть, размышляли мы, Хенш злился, ощущая себя уродом среди уродов; должно быть, искал выхода. Он же своего рода артист, разве нет? И мы восхищались его отвагой, хоть и сожалели о его методах и презирали его как вульгарного балаганщика; мы не доверяли слухам, вспоминали, что мы о нем знаем, непрестанно копались в себе. Некоторым он снился: человек-мартышка в черно-белых клетчатых штанах и красной шляпе, суровый офицер в блестящих сапогах. В рекламных проспектах была изображена лишь рука в перчатке, сжимающая нож. Неудивительно, что мы не знали, что и думать.
Ровно в восемь Хенш вышел на сцену: проворный неулыбчивый человек в черном фраке. Его появление нас удивило. Большинство из нас сидели в зале с половины восьмого, но некоторые только приехали и еще шли по проходам, проталкивались мимо повернутых вбок колен к скрипящим креслам. Вообще-то мы привыкли к задержкам, чтобы успели опоздавшие, и потому начало восьмичасового представления всеми ожидалось в 8.10 или даже в 8.15. Когда Хенш вышел на сцену – деловитый серьезный человек с черными волосами вокруг плеши, – мы не знали, восхищаться его бесконечным равнодушием к производимому нами шуму, или невзлюбить его за отказ хоть чуточку задержаться. Он быстро прошел к столику высотой ему по пояс – там стояла шкатулка красного дерева. Перчаток на Хенше не было. Дальний угол сцены отделяла черная деревянная перегородка. Хенш встал перед шкатулкой и поднял крышку, явив нам сверкающие ножи. В этот момент напротив перегородки появилась женщина в свободном белом платье.
Светлые волосы туго забраны сзади, а в руках – серебряная чаша.
Опоздавшие шепотом пробирались мимо колен и пиджаков и виновато опускались на свои места. Женщина повернулась к нам и сунула в чашу руку. Она достала оттуда белое кольцо размером с обеденную тарелку. Подняла его, повертела, будто показывая нам, а Хенш вынул из шкатулки полдюжины ножей. Затем встал у столика, держа их в левой руке веером лезвиями вверх – ножи около фута длиной, с удлиненными четырехгранными лезвиями. Хенш стоял на сцене сбоку – лицо без выражения, как у человека, которому нечем заняться, – и казался рассеянным и слегка скучающим, словно мальчишка-переросток, что с неуклюжим подарком в руках терпеливо ожидает, пока ему откроют дверь.
