На страницах сборника представлены две колоритные повести. Сюжеты выбраны реалистичные и актуальные. В них раскрывается широта русской души и хорошо представлен внутренний конфликт героев, который читатель имеет возможность пережить, словно истории, описанные автором, произошли с ним лично. Повесть «Метеостанция любви» – о человеческих взаимоотношениях, быстротечном времени, ностальгии. В нём есть красивая любовь, показана истинность дружбы и отражены семейные ценности. «Ярая» – произведение с совершенно другой атмосферой. Представления о семье тут остаются прежними и показываются как нечто важное. Но добавляются новые нотки. В основу ложатся отношения человека и собаки. Через эту призму рассказывается драматичная история, которая не способна оставить равнодушным.
– Всё, Петрович, пора мне…
Серёжка подтянул лямки рюкзака, примерился, вновь подтянул. Оглянулся на Петровича. Тот сидел за столом и продолжал подписывать конверты.
– Петрович, опоздаю!
– Не опоздаешь. – Тот, покончив с писаниной, запечатывал конверты. – Пять часов ещё до поезда. А тебе топать – от силы часа два-три… Сиди. Чай ещё попьём…
– Да некогда мне с тобой чаи распивать! – в сердцах отозвался Сергей, но рюкзак сбросил. – Меня море ждёт, а ты здесь… С письмами со своими… Раньше, что ли, написать не мог? – Серёжка недовольно бурчал, а сам и чайник на плиту поставил, и сухари из стола достал, и сигарету закурил. – Столько времени впереди было – нет! В последний момент всё!..
– Мне одну ложку сахара, – не оборачиваясь, подал голос Петрович.
– Да знаю я, знаю…
Сергею не сиделось. Отпуск, первый в жизни, уже десять часов как наступил, а он всё ещё здесь, на метеостанции! С этим старым ворчуном… И ведь понятно же: так же сидел бы сейчас на вокзале в ожидании поезда, пялился бы в замызганный пол да выходил каждые пять минут курить… Нет! Не терпелось! Пусть – пол, пусть – курево до тошноты!.. Но не здесь, не на метеостанции уже душа, а на югах, в песочке греется.
– Я – всё!.. – Петрович тяжело повернулся вместе с табуретом. – На, держи! – протянул перетянутую резинкой стопку писем. – Серёж, только я тебя опять прошу: отправь из Анапы, не забудь.
– Ну сколько повторять можно?! Сделаю, обещал же… На чай, – протянул он кружку.
Петрович принял её в ладони, погрел пальцы.
– Обещать-то обещал, а там винишка примешь, да девочки в юбчонках… Забудешь обо всём.
Серёжка не ответил. Смолил сердито в сторону.
Скрипнула дверь, и в неё втиснулся станционный пёс Дружок. Уселся рядом с Сергеем, отвернулся безразлично к окну.
– И, Серёж, не забудь про Беляева. Зайди. Вот, я тебе здесь всё записал: адрес, как звать, телефон. Но это уже ближе к отъезду. Познакомишься заодно. Он долго со мной работал, лет пять. Правильный мужик.
Сергей и письма, и записку положил под рюкзачный клапан и опять – молча и сердито – уставился в угол.
Петрович тяжело вздохнул.
– Ладно. Вижу – не терпится… Иди, Серёж… С Богом. Счастливо тебе.
Обнялись, пожали руки.
– Бывай, Петрович, не грусти. Через месяц вино пробовать будем, а не «казёнку» твою. Бывай.
Сергей, двадцатитрёхлетний метеоролог, слегка сгорбившись под тяжестью рюкзака, зашагал по тропинке. Рядом, провожая его, семенил Дружок.
Скрылись в ущелье.
Петрович перекрестил напарника вслед и вернулся в избушку. Чай в кружке до сих пор парил. Отхлебнул, ещё разок. Закурил.
Месяц… Взглянул на пыльный, с паутиной по левому краю календарь. Долго как ждать-то… А, может, и оказия какая-нибудь случится, раньше весточка придёт… Ладно, чего гадать… Давай, дизелёк смотри. Со вчерашнего уже барахлит.
Залпом допил чай и вышел наружу. Дружок уже вернулся. Сидел у порога и что-то яростно вычёсывал лапой из шерсти.
– Ну, и как тебе у нас? Понравилось? – Беляев, высоченный дородный бородач лет тридцати пяти, подлил в рюмки, придвинул Сергею блюдо с шашлыками. – Ты ешь, ешь! А может, тебе винишко под мясо, а? Я-то больше водочку уважаю, но – кому как… Винца?
Сергей отрицательно замотал головой. Говорить не мог: рот был полон сочного ароматного мяса. Не то что ответить – прожеваться не мог. С трудом проглотил вкуснятину, поднял рюмку.
– Давай! Будем! За Алексея Петровича давай! Они выпили, потянулись к зелени.
– Как он там? Жив-здоров?
– Да ну его! – отмахнулся Сергей. – Как нянька, честное слово! Опекает, опекает, как наседка. А так-то – здоров! Закалённый мужик.
– Чего, до сих пор у родника купается?
– А то! – Серёжка снова впился зубами в мясо. – Комиссия по осени приезжала. Лужи замёрзли, а он их в шортиках встречает, представляешь?! Во! А ты говоришь…
– Ну, давай ещё по одной…
Хорошо сиделось им на веранде. Неестественно чёрное небо с мерцающими звёздами. Жёлтый абажур над головой. Тёплый, будто осязаемый воздух, наполненный дурманом чего-то цветущего, незнакомого. Горячий шашлык. Холодная водка. И, главное – разговор о родном и знакомом им обоим. Только одного из них это «родное и знакомое» ожидало через несколько дней. А другого, скорее всего, уже не ожидало. И это вот – невозможность повторить или вернуться в любимое прошлое – это накладывало какую-то грусть и тоску в слова бородача.
– Эх, напрасно ты, Серёга, сразу мне не позвонил! – с сожалением и даже, кажется, лёгкой обидой проговорил Беляев. – Чего жильё снимать? Жил бы да жил у меня. И море рядом… Порассказывал бы, как вы там… Снится часто… Хорошие времена были…
Он вздохнул.
– А вы… а ты чего уехал?
– Да-а… Влюбился… Потом женился… Детишки, тоси-боси…
– Скучно, наверное, было?
– Это человек бывает скучный. А работа скучной не бывает. Где бы ни жил.
Сергей улыбнулся:
– Это я уже слышал. От Петровича. Беляев тоже улыбнулся.
– А чего ты хочешь?! Через одну бурсу прошли!
