Я не знаю, кто я, на чьей я стороне, и что на самом деле окажется на чаше весов в самом конце... Мы покрываем себя татуировками. Мы ничего не можем скрыть. Метки всегда расскажут правду! Это закон нашего общества. Но так ли это? Знала ли я своего отца по-настоящему? Знала ли я хотя бы что-то о нем, что было правдой?
Annotation
Я не знаю, кто я, на чьей я стороне, и что на самом деле окажется на чаше весов в самом конце…
Мы покрываем себя татуировками. Мы ничего не можем скрыть. Метки всегда расскажут правду! Это закон нашего общества. Но так ли это? Знала ли я своего отца по-настоящему? Знала ли я хотя бы что-то о нем, что было правдой?
Все, о чем я мечтала – это быть чернильщицей и писать историю жизни людей на их коже. Но кажется, у судьбы совершенно другие планы. Мой учитель открыл страшную тайну моей семьи. Всё, что было белым, стало чёрным.
Мир перевернулся, и я все ещё не понимаю, как мне удается дышать.
Чтобы ни было в прошлом, я люблю своего отца. И сделаю все, чтобы книгу его жизни помнили вечно.
Элис Бродвей
Глава первая
Глава вторая
Глава третья
Глава четвёртая
Глава пятая
Глава шестая
Глава седьмая
Глава восьмая
Глава девятая
Глава десятая
Глава одиннадцатая
Глава двенадцатая
Глава тринадцатая
Глава четырнадцатая
Глава пятнадцатая
Глава шестнадцатая
Глава семнадцатая
Глава восемнадцатая
Глава девятнадцатая
Глава двадцатая
Глава двадцать первая
Глава двадцать вторая
Глава двадцать третья
Глава двадцать четвертая
Глава двадцать пятая
Глава двадцать шестая
Глава двадцать седьмая
Глава двадцать восьмая
Глава двадцать девятая
Глава тридцатая
Глава тридцать первая
Глава тридцать вторая
Глава тридцать третья
Глава тридцать четвёртая
Глава тридцать пятая
Глава тридцать шестая
Глава тридцать седьмая
Глава тридцать восьмая
Глава тридцать девятая
Глава сороковая
Глава сорок первая
Глава сорок вторая
Глава сорок третья
Глава сорок четвёртая
Глава сорок пятая
Глава сорок шестая
Глава сорок седьмая
От автора. Слова благодарности
Об авторе
notes
1
Элис Бродвей
Метка
Глава первая
Первую татуировку мне сделали гораздо позже, чем всем моим друзьям.
Мама очень любит эту историю и рассказывает её, по-моему, даже слишком часто.
В два дня от роду младенец обычно получает знак рождения, но я тогда заболела, и мама отменила церемонию.
Ей говорили:
– Софи, девочке нужно поставить знак. Как же ты будешь её называть? Но мама отвечала, что подождёт, пока я понравлюсь, а потом мне дадут имя и сделают татуировку. На шёпот доброжелателей о том, что бывает с младенцами, умершими без первого знака на коже, она внимания не обращала. И целых двадцать дней я оставалась непонятно кем, чистым листом, пока однажды мама не сказала:
– Она будет Леорой.
И я стала Леорой. С тончайшими иглами это имя проникло в мою плоть. Крошечные буквы, которые росли со мной шестнадцать лет.
Мы не боимся смерти. Если знаки хранятся в книге, жизнь продолжается и после смерти. История дней, навсегда запечатлённая на коже, живёт вечно – конечно, если тебя признают достойным. Когда мы выводим на коже слова, рисунки, отмечаем важные события, мы готовим нашу историю к вечности. Наши мёртвые всегда рядом, и, пока живые читают их книги и произносят имена, они живут среди нас.
Книги из кожи родственников есть в каждой семье. У нас дома хранятся книги моих предков. Можно вдохнуть их аромат, потрогать страницы и прочесть их истории.
Но книгу человека, которого я знала живым, я впервые увидела только после смерти папы.
Нам необыкновенно повезло узнать заранее, что к папе подбирается смерть. У нас было время подготовиться. Мы втирали ему в кожу особое масло, а папа объяснял нам значение всех рисунков и знаков. Он с улыбкой показывал семейное древо на спине и наши имена на нём. Папа был готов к смерти, и кожа его была готова. Я видела, как сдуваются, худеют его сильные руки, а кожа сморщивается, словно кожура перезрелого яблока. Я видела, как сгибается его спина, будто от удара в живот. Вскоре он перестал смотреть на нас: боль застилала ему глаза. Болезнь словно высосала его без остатка, оставив лишь оболочку. Оставив самое важное.
Пытаясь облегчить папины последние дни, друзья и знакомые приносили цветы, угощения. Маленькие подарки, знаки любви папе, когда уже ничем не помочь. Горевали не только мы с мамой – папу ценили очень многие. Кухня встречала нас запахами увядших цветочных лепестков, протухшей воды в вазах, где гнили букеты, овощного рагу, которое мы так и не попробовали. Яд смерти словно проникал повсюду. Мама плотнее укутывала отца в одеяла и вытирала пот с его лба. Папу била дрожь, он дышал хрипло, с трудом.
И всё же в тот ясный солнечный день поздней осенью, когда смерть пришла, я была не готова. Во рту ещё горчило от кофе, выпитого на рассвете, когда мама разбудила меня лихорадочным шёпотом:
– Просыпайся, милая! Думаю, ему недолго осталось.
