Когда я закончил, то походил на какого-то доисторического тюленя — блестящий, скользкий и жутко вонючий. Но выбора не было. К веревке, которой был обвязан камень-грузило, привязали прочное металлическое ведро — в него я собирался складывать самородки. Другой конец веревки остался на плоту — Джим должен был страховать меня и поднимать ведро. Меня самого тоже обвязали страховочной веревкой вокруг пояса.
Выплыли обратно на середину. Последние приготовления.
— Готов, — выдохнул я, подходя к краю плота. Взял в руки камень. Ведро уже было опущено в воду и болталось на веревке. — Если дергаю что — тащи!
Продул уши, зажав нос и сделав несколько глотательных движений.
Затем — вентиляция легких. Глубокие, частые вдохи и выдохи в течение нескольких минут, чтобы насытить кровь кислородом и увеличить время пребывания под водой. Голова немного закружилась, в глазах появились звездочки.
Я сделал последний глубокий вдох, задержал дыхание и шагнул в ледяную бездну.
Первое ощущение — обжигающий холод, несмотря на жир. Он проникал, казалось, до самых костей. Камень стремительно потащил меня вниз. Вода была действительно прозрачной, солнечные лучи, преломляясь, создавали причудливые блики, а мелкая рябь на поверхности искажала очертания дна. Сквозь эту пляшущую завесу света я пытался разглядеть заветные желтые пятна.
Удар о каменистое дно. Я отпустил грузило, схватил ведро. Руки уже начинали неметь от холода. Попытался подобрать ближайший самородок — он был размером с голубиное яйцо, тяжелый, приятной округлой формы. Но банально промахнулся. Схватил обычный камень, бросил. И тут тело свело судорогой. Острая, пронзающая боль сковала мышцы. Легкие горели, требуя воздуха. Паника подкатила к горлу. Я дернул за страховочную веревку изо всех сил.
Меня рывком потащило вверх. Да быстрее же! Воздух кончается!
Вынырнул, жадно хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Тело дрожало, зубы выбивали барабанную дробь. На плоту Джим смотрели на меня с тревогой.
— Не смог… — выдавил я, стуча зубами. — Холод… Сразу тело сводит. И видно… плохо. Ила нет, дно каменное, но все сливается.
Первая попытка провалилась. Разочарование было горьким. Неужели эта затея обречена? Без маски будет трудно.
Я вылез на плот, растерся запасной рубахой. Слава богу выглянуло солнышко.
— Дай я, — неожиданно сказал Джим. Он уже начал стаскивать с себя куртку. — Попробую.
Я посмотрел на него с сомнением. Индеец был жилистым, выносливым, но пятнадцать метров ледяной воды — это серьезное испытание. Однако в его глазах была такая решимость, да и нырял он уже тут — так что я не стал спорить. Объяснил ему, как правильно делать вентиляцию легких — он слушал внимательно, кивая. Затем Джим, так же как и я, обмазался китовым жиром, поморщившись от запаха, но не издав ни звука. Обвязался веревкой, взял камень.
— Тащи, если дерну! — коротко бросил он, продышался, продулся и исчез под водой.
Я напряженно ждал, считая про себя. Прошла минута, другая… Веревка, уходящая в глубину, не двигалась. Я начал беспокоиться. Неужели что-то случилось?
И тут веревка натянулась, потом пошла слабина. А затем страховочный конец дернулся — один раз, потом еще. Сигнал! Начала выбирать веревку, раскачивая плот.
Через несколько мгновений на поверхности показалась голова Джима. Он отфыркивался, но держался молодцом. А главное — ведро! Он не выпустил его!
— Ну? — с нетерпением спросил я, подавая руку и заглядывая в ведро. Ого! На дне что-то блестит. Вытащил Скукума, дал ему рубаху растираться. Потом поднял ведро. Два самородка. Небольших, грамм по сто каждый. Плюс минус. Это у нас шесть с половиной унций примерно, по 15 баксов за унцию… Один нырок принес нам стольник. Точнее два. Мои трудозатраты тоже надо учитывать.
— Плохо видно, — сказал Джим, растирая замерзшие руки. — Самородки маленькие… Рука хватает, а что — не разберешь. Но дно… твердое. Золото есть.
Он пробыл под водой дольше меня, и даже сумел что-то загрузить в ведро. Это уже был прогресс.
Решение пришло само собой. Нужен плот побольше. Такой, чтобы на нем можно было развести небольшой костер для обогрева, чтобы могли разместиться несколько ныряльщиков и страхующих. И чтобы можно было работать посменно, не теряя времени на возвращение к берегу.
Снова застучали топоры. Мы валили карликовые ели, обрубали сучья, связывали стволы веревками. Работа шла споро, подгоняемая азартом и надеждой. К вечеру у нас был новый плот — большой, основательный, способный выдержать человек пять-шесть. Мы даже умудрились сделать на нем некое подобие очага — выложили из плоских камней площадку и обмазали ее глиной, которую нашли на берегу ручья. Теперь можно будет греться прямо на месте, не отрываясь от «производства».
Корбетта, который все это время с тоской наблюдал за нашими приготовлениями, я решил использовать в качестве дозорного.
