Запах капусты, моченых яблок, соленых огурцов, рыбы смешивался с ароматом трав, меда. Здесь можно было найти все, что угодно, от простых крестьянских продуктов до редких деликатесов. Люди сновали туда-сюда, их голоса сливались в один, мощный, непрерывный гул. Уличные торговцы, зазывалы, покупатели — все это создавало неповторимую атмосферу московского торга. Я наблюдал за этим миром, и мне казалось, что я вижу здесь, в этом шуме и гаме, самую суть России. Страна крестьянская. И торговая.
У входа на Красную площадь, рядом с Воскресенскими воротами Китай-города, стояла легендарная Иверская часовня — одна из самых почитаемых святынь Москвы. Разумеется, я не смог пройти мимо. Во время революции и сразу после ее разграбят и снесут, список с Иверской иконы Божией Матери, привезённый с Афона аж в 17-м веке, пропадет. Зашел, поставил свечку.
Идя дальше по площади, наконец, разглядел его — Кремль. Громада красного кирпича, вздымающаяся над городом, внушала трепет. Я почему-то думал, что стены будут в старом стиле — белыми. Но нет, красный и почти новый. Кирпич был более «свежим», менее выветренным, чем я ожидал, словно его недавно обновил. Мавзолея, разумеется, не было, голубых елей тоже. Зато никуда не делся памятник Минину и Пожарскому. Фигуры героев, отлитые из бронзы, возвышались над площадью, напоминая о великих свершениях, о борьбе за независимость. И этот ансамбль, казалось, был создан для того, чтобы напомнить каждому, кто сюда пришел, о величии России, о ее истории, о ее духе.
Я двинулся дальше, к Спасской башне. Ее ворота, с двуглавым орлом, были массивными, деревянными, обитыми железом. Часы, куранты, что начали бить, когда я подошел к башне — все было в наличии. Внутрь к удивлению, свободно пускали, но в Кремле оказалось безлюдно. Лишь изредка попадались офицеры и чиновники в мундирах, спешащие по своим делам, да несколько дворников, что подметали брусчатку.
Я направился к Большому Кремлёвскому дворцу, московской резиденции царя. Полюбовался зданием в русско-византийском стиле, барельефами… Хоть и было построено в начале века, выглядело так, будто стояло здесь веками, впитав в себя всю историю страны. Я увидел Царь-колокол, огромный, массивный, с отбитым куском, и Царь-пушку, такую же гигантскую, правда без ядер рядом. Все было на месте и это успокаивало.
Закончил экскурсию на службе в Успенском соборе. В храме я оказался практически один — лишь несколько человек ждало причастия. Так как я не исповедовался, да и не являлся прихожанином — вновь ограничился свечкой возле Владимирской иконы Божией Матери. Ее в будущем сохранят и даже передадут в Третьяковскую галерею.
А вот Москва-река разочаровала. Мутная грязная вода, берега еще не одеты в гранит… Все это до первого наводнения.
На набережной было немноголюдно, лишь изредка попадались рыбаки с удочками, течение несло отдельные льдины. Воздух здесь был свежим, прохладным, с запахом воды и ила. Я смотрел на город, и в моей голове складывалась сложная картина. Россия. Великая, но такая противоречивая.
Пришло время перекусить. Я направился в ресторан «Славянский базар», который находился на Никольской улице, одной из главных улиц Китай-города, ведущей прямо к Кремлю, в доме № 17. Он был знаменит на всю Москву, считался одним из лучших, настоящим центром общественной жизни.
Ресторан имел высокие окна с резными наличниками, а двери были массивными, дубовыми. Внутри царила особая, уютная атмосфера. Просторный вестибюль, мраморные полы, хрустальные люстры, позолоченные зеркала — все это говорило о богатстве и вкусе. Стены были увешаны картинами, изображающими сцены из русской истории, портретами знаменитых людей.
Я занял столик у окна, откуда открывался вид на Никольскую улицу. Зал был наполнен людьми. Купцы, промышленники, писатели, актеры — все были здесь. Их разговоры, громкие и оживленные, сливались в один, непрерывный гул.
— Чего изволите? — подошел ко мне высокий официант
— Щи с белыми грибами, расстегай с осетриной, и, если можно, порцию стерляди паровой, — я произнес это с каким-то особым удовольствием, возвращаясь к любимым блюдам. — И две рюмки холодной водки.
Под такую еду, не выпить — грех.
Официант, не меняя выражения лица, записал заказ и удалился. Я ждал, наслаждаясь атмосферой. Еда была великолепна. Щи, густые, наваристые, с ароматными грибами, расстегай, пышный, с нежной осетриной, и стерлядь, тающая во рту — все это было воплощением русской кухни, такой, какой я ее запомнил, такой, какой я ее любил.
Выйдя после обеда, я снова оказался на Никольской улице. В голове царил приятный сумбур, вызванный не только едой и ста граммами, но и обилием впечатлений. И тут взгляд мой упал на тумбу, увешанную афишами. Среди них выделялась одна, яркая, красочная, с изображением двух борцов. Немного смешных, в трико… Французская борьба в Цирке Саламонского на Цветном бульваре.
Это было бы интересно. Отвлечься от серьезных мыслей, окунуться в мир зрелищ. Я вызвал извозчика и отправился на бульвар.
