Такую запись в своем дневнике я сделал незадолго до событий, во многом изменивших мою жизнь.
Если люди умирают в одном месте, пусть даже это всего лишь сон, значит, они непременно рождаются где-то в другом. Я не стал исключением, и бог весть какими лабиринтами меня вывело к моему новому пристанищу. Вот так я и оказался перед выступающими из темноты стенами Дворца детского творчества на Черноморском побережье. Причем это появление было столь неожиданным для меня и в событийном, и в географическом отношении, что долгое время я искренне удивлялся тому, как это могло произойти. То, что мое самое первое появление в этом месте случилось поздним февральским вечером, почти ночью, когда об очертаниях улицы я мог догадываться только по слабому желтоватому отсвету уличных фонарей да тусклому свету луны на небе, безусловно, придало таинственность началу истории. И это ощущение больше никогда не покидало меня на протяжении всего моего пребывания здесь.
Во Дворец меня привез невысокого роста горбун — точь-в-точь персонаж средневекового романа. Он стоял с табличкой в аэропорту, и сначала, сбитый с толку его внешним видом, я прошел мимо. «Ну на фиг это все», — подумал я. Но водитель-горбун оказался добряком. Всю дорогу он рассказывал какие-то нелепые, но довольно милые истории про местную жизнь, а больше всего про свою молодость, когда он совершал безрассудные поступки и, например, мог на спор прыгнуть с Горы-кошки в Симеизе. Его звали Викентием Александровичем, но во Дворце все обращались к нему просто Викентий, а некоторые — Веня.
Мы доехали примерно за полтора часа. Я думал, что меня сразу отвезут в гостиницу, но Викентий сказал, что меня ждет во Дворце шеф.
— В такой час? — удивился я.
— А что? Мы тут все немного сумасшедшие, а он так вообще особенный. — Викентий засмеялся, а потом спросил: — Вы надолго к нам?
— Кто ж знает? — пожал я плечами.
— Ну, так-то да… Только вот скучно вам будет у нас, хотя летом море и девки… — он засмеялся.
Из полумрака как айсберг показался Дворец. Он был словно выточен из слоновой кости и напоминал то ли старинную табакерку, то ли восточную шкатулку. Когда-то, еще до революции, он, несомненно, потрясал красотой, но в пятидесятые годы прошлого столетия советские зодчие стесали «все лишнее», вписав здание в прокрустово ложе стандарта сталинских дворцов. Тем не менее в его облике все еще угадывались и мавританская ажурность, и прозрачность французского ренессанса. Задрав голову, я разглядывал все это и не знал тогда, что стою под окнами своего будущего кабинета на втором этаже и что на уютном балконе с колоннами мы будем часто пить чай, расположившись в плетеных креслах.
