— Ну что, упыри, как прогулка? — спросил он. — Толя, куда дальше идти?
— Осталось посмотреть еще несколько последних пещер, — ответил взмокший Цаплин.
Когда в детстве мальчика часто цепляют за то, что он слаб, не вынослив, не смел, поневоле разовьется комплекс. У Толика это приняло форму неизбывного желания доказывать, что он — мужчина. Все свое львиное упрямство, которым парень был богато наделен от природы, он бросал на подтверждение своего мужества и отстаивание правды.
«Последние пещеры» находились на самом краю плато. Своими большими глазницами они очень походили на бойницы какого-нибудь форта, как будто сама гора была крепостью, а здесь располагалась главная командная точка. На крыше этого природного бункера получались самые лучшие фото. Снова эффект комбинированных съемок. Сюда забрались абсолютно все, даже Агнесса Карловна, которая, распахнув руки, изображала парящую птицу.
Я обратил внимание, как все позируют. Директор, например, просил снимать его так, чтобы был виден грандиозный масштаб за его спиной. А Рита, напротив, просила делать снимки ближе: «Ведь издалека совершенно не видно лица», — справедливо замечала она. Наша Рита поставила рекорд по количеству фотографий в немыслимых позах, которые выглядели бы гораздо эффектнее, снимайся она в купальнике. Витька совсем не умел улыбаться в объектив, а вот Ванда на всех фото получилась хохочущая и смешная, как настоящая Ша-У-Као. Я уже писал о ее даре клоунессы, и камера, безусловно, чувствовала это, каждым новым снимком подтверждая мою догадку. И вроде бы она ничего такого не делала, специально не гримасничала и не кривлялась, но всегда выходила очень забавно. Среди нас были и те, кто совсем не любил фотографироваться, — Петя, Зина и Виталий Семенович. И все же с Порослевым получилось довольно много снимков: он постоянно куда-то лазил, забирался, стоял на самом краю, и потому попал во многие объективы.
Это был замечательный день. День, когда я смутно ощутил, что должен перестроить заново методотдел, а может, и весь Дворец.
На обратном пути мы закатили настоящий пир в придорожном кафе, а затем возвращались через Ай-Петри. Спуск был нашим последним испытанием в этот день. Уже стемнело, многие погрузились в дрему, а всем неспящим бесконечные повороты серпантина под звуки виолончели из динамика автобуса кружили голову.
Я знаю, что произвожу впечатление человека скромного, живущего методически правильной, размеренной жизнью. Иной коллега или сосед по дому скажет: «Да он вполне в рамках, ничего такого», а кто-то совсем безбашенный и вовсе махнет рукой, дескать, пресный, не способный к отчаянным поступкам, ну, совершенно не Че Гевара. Все, безусловно, так. Однако это только часть правды про меня. История с певуньей обнажает мою вторую, внерамочную сущность, хотя все тот же бунтарь, качая головой скептически скажет: «Детский сад».
Все началось с того, что в одно июльское воскресенье я прогуливался по набережной. По воскресеньям я всегда занимался домашними хозяйственными делами, и вечером была весьма уместна небольшая прогулка. Те же звезды набережной, те же туристы и «какобычность» окружающего на этот раз навели на меня тоску. Я уже было засобирался домой, но вдруг мое внимание привлекла девушка в яркой одежде у памятника Горькому. Слегка пританцовывая, она что-то пела, но что именно, не было слышно. Персонаж был новый, и я решил подойти поближе, чтобы затем добавить его в свою коллекцию.
«Азиатка? Похожа на филиппинку или на таитянку с картин Гогена», — подумалось мне. Абсолютно точно, я не видел ее здесь прежде. Довольно звонким, но не годящимся для выступлений голосом она пела какую-то чушь из российской поп-музыки. Девушка пела без всякого аккомпанемента, если не считать двух маракасов. Не красавица и не певица, но что-то в ней было притягательное, что-то в ее искренней улыбке и доверчивом лице. У нее была смуглая кожа. Длинные, черные как смоль волосы она носила на роспуск, а глаза и ресницы совсем не красила. Она была избавлена природой привлекать к себе внимание макияжем. Зачем, когда яркая и так? В ее больших выразительных тихоокеанских глазах можно было утонуть. Я сразу же увидел в них множество несчастных утопленников, чью участь вскоре пришлось разделить и мне. Сирена?..
Певунья стояла в своем дурацком цветастом сарафане, скромно пританцовывая под ритм шарообразных экзотических штук. Между нами моментально установился зрительный контакт, что, в общем-то, было предсказуемо ввиду малочисленности слушателей этого произвольного концерта. Кроме меня, ее слушателями были один старый дед, мамаша с ребенком, да молодая парочка. И если певунья искала жертву, то в этот вечер ей просто некого было выбрать. Единственным пригодным в ее сетях оказался только я, остальных пришлось выкинуть обратно в море.
