— А если правда весь этот Рейх фальшивка, — перебивал их Илья. — Если Евгений Петрович сам фальшивка и предатель, если все там у нас фальшивое, то я что тогда, то мне зачем тогда, то за что Марину с хвостиком, и за что тогда Наринэ на колготках, и за что мне, и зачем. Они говорят, пиши, а что пиши, куда это можно такое записать, какими словами…
А у Артема рот гнилыми тряпками забит, нечего ему ответить, и даже попросить Илью Степановича помолчать нет возможности.
Прошелестел на выход нестриженый брамин, метя пыль халатом, следом за ним прошагал офицер, пахнущий старым потом и нестираным бельем, и неустановленный гражданский последним просеменил. Конец аудиенции.
— Дозванивайся!
Троица сдулась, уместилась в сжатый до спичечного коробка дверной проем в конце коридора, вышла к народу.
— Правду! — полыхнуло снаружи в распахнутую дверь.
Илья Степанович приподнялся вверх-вдоль по стене, потянулся к крику, подался весь ему навстречу, но шерстяной человек осадил его, вложил учителю кулак в солнечное сплетение.
И снова захлопнулось.
Вот: люди, наконец, хотели знать, а у Артема опять во рту вонючая тряпка. Ничего, теперь другие за него могут сказать. И сказать, и сделать. Разослал во все концы гонцов, теперь и подохнуть не так жутко.
Долетало: трое этих по очереди что-то баюкающее мурлычут проснувшейся толпе. Та кричала вопросы, ей колыбельных не хотелось.
Спасибо, Летяга, думал Артем.
Жалко, что ты умер.
Странно, что ты умер.
Как же ты — не будешь больше косить на меня своим глазом? Шутки не сможешь шутить? У кого мне кровью одолжиться теперь? Прости, что сомневался в тебе в самый последний момент, Летяга. Но ведь и ты во мне в самый последний момент сомневался.
Сомневался, а сказал все как надо; так, чтобы меня вытащить из петли.
Жалко, ты не слышишь, как там, на станции, люди просят правды.
Мы с тобой вместе им гермозатворы сейчас открываем: ты и я. Вместе выпускаем их наверх, наружу.
И где-то еще другие наши, заговорщики, делают свое. Печатает листовки Гомер, ведет Бессолова, приставив ствол к бледному виску, апостол — бункер распечатывать. Пускай тут Мельник мечется, бесится — пес без хозяина.
О чем они будут говорить на Совете Полиса? О том, как крышку поплотней прижать, привинтить? О том, как передавить всех бунтовщиков быстро, поодиночке, чтобы слухи о возрожденном мире не расползлись по метро?
— Звони! Куда хочешь звони! На Цветной!
Всех не передавят.
— Говори! — бушевало снаружи.
— Ты правду говоришь? — спрашивал Илья Степанович у Артема. — Это все, что ты Гомеру рассказывал? Правда?
Артем кивал ему. Что там у учителишки в голове плавилось, во что отливалось?
Хозяин часов — два бегающих глаза в дырах — все чаще поднимал стрелки к лицу. Сюда, в предбанник приемной, через щели затекало из полковничьего кабинета предчувствие густеющей необратимости всего, что творилось сейчас в метро.
Снова думалось об Ане.
О том, какая у нее оказалась упрямая любовь.
Артем-то иначе изнутри был организован: почувствовал первый холод от Ани — и стал в ответ холодеть. Как будто не мог сам любви излучать, а только Анину любовь зеркалил своей вогнутой душой. Чувствовал на себе рассеянный свет внимания — собирал его в пучок и отправлял назад. Распалял ее им — и собирал еще больше тепла в ответ. А стоило Ане начать гаснуть — как и ему нечем стало расплачиваться. И так он мельчал, пока совсем не иссяк, не разверил, пока их будущее у него в уме не рассохлось и не раскрошилось.
А у Ани сердце работало что ли наоборот, навыворот. Казалось, не нужен он ей уже — за его злонамеренную глухоту, за вредное упорство, за нежелание поступиться своими идиотскими мечтами и за пренебрежение мечтами ее. Может быть, она и думала отставить Артема первой. Жира на фитиле оставалось только покоптить. Но только лишь он ушел, она заново вспыхнула — ожесточенно, отчаянно. Так, что от жара ему глаза стало печь, захотелось ладонью закрыться. Закрывался — и нагревался все равно. Аня опять отражалась в нем — криво, смешно — но отражалась все четче и все ярче.
Странное топливо любовь.
— Не отвечает?
Сейчас, может, уже и некуда тебе, папаш, звонить. Достаточно времени прошло. Если апостолу повезло, если он точно все выполнил, бункер, может, уже взят и выпотрошен. Жирные крысы уже выстроены в ряд на Таганской, в глупых своих костюмах, и отвечают, как школьники учителям, последний свой урок по географии.
— Анзор!
Зашел, смерив Артема с Ильей недобрым взглядом, Анзор. Выслушал лай Святослава Константиновича, выкатил его, прыгающего на вихляющей колеснице, в коридор.
— Этих что? — спросил который с часами.
— Пока не решил. После Совета, — не оборачиваясь, процедил Мельник.
Так и не дозвонился.
— Их тут?
— Да. Нет, постой. Давай со мной их. Могут пригодиться. Только глядите, чтобы молчали.
Взяли под мышки, подняли с пола — и заклеенного Артема, и обмоченного Илью. Вывели на сияющую Арбатскую. Клином встали, распихали толпу. Маршем двинулись через всю станцию, с вызовом. Глохли, а не слышали, как люди им кричат.
