– Животное. Носорог.
– Ну скажи, что выйдешь сегодня… Скажи, что будешь играть… Сейчас и девчонки из кордебалета уже придут…
– Трахаешь там кого-нибудь, а? Зинку трахал?
– Боже, ну какие глупости! Я ей про искусство, а она мне… Зачем размениваться на мелких шлюшек, когда влюблен в приму?
– И что же ты мне тут про искусство, а, носорожина ты дрянная? Правду говори!
– Ты знаешь, как я сам устал от этого… От этого нейтралитета… От того, что искусство… Бла-бла-бла… Уже самому хочется лечь под кого-то… Понимаешь меня? Уже хоть под кого-нибудь.
– Не начинай. До спектакля осталось всего…
– Пусть красные, пусть коричневые, но пусть кто-нибудь один…
– Уж я тебя понимаю… Не надо.
– Надо.
– Не успеем.
Над ухом шикнули, и кто-то неуклюжий затоптался и закряхтел. Кто бы это и по чью душу ни пришел бы, он стоял сейчас под закрытой дверью – и жадно подслушивал. Было шесть минут до эфира.
– Успеем. Пусть уже кто-нибудь один. Кто придумал, господи, что искусство должно быть независимым?
– Ты мне ухо щекочешь. Аркаша.
– Кто придумал, что художник должен быть голодным? Идиот какой-то придумал.
– Согласна. И мне, знаешь… Уже хочется четкости. Однозначности. Жесткости. Хочется.
– Понимаешь меня, да? Пусть бы содержали уже нас, но пусть бы дали четкий кодекс правил, пусть бы цензора поставили – но один кто-нибудь. Тогда мы могли, например, «Трамвай» дать и «Чайку»… Или, наоборот, «Гамлета» и…
– Да! Да…
– В утешение, понимаешь? Искусство нам… С тобой…
– Тише… Вот так…
Стук в дверь.
– Добрый вечер! Аркадий Павлович! – голос был хриплый, низкий – и странно знакомый Артему.
– Кто? Кто там?!
– Господи…
– О, да и Ольга Константиновна там. Откроете?
– А… О! Товарищ майор! Глеб Иваныч! Какими судьбами? Сейчас… Сейчас. Чем обязаны? Открываем. Мы тут… Красили вот… Ольгу Константиновну. Перед спектаклем. Открываю уже.
Артем видел через щель: четыре пары подкованных сапог и шнурованные ботинки. Дверь раскрылась.
– О… Что происходит? Вы разве имеете право тут… С вооруженными людьми… Глеб Иванович! Это нейтральная станция! Мы всегда, разумеется, рады вам… Как гостю… Но что происходит?!
– В исключительных случаях. А сейчас как раз исключительный. Нам поступил сигнал. На станции скрывается шпион. Вот бумага. Все официально, от Комитета государственной безопасности. Известно, что он ведет незаконный радиообмен с врагом. Готовит диверсию.
Артем перестал дышать вовсе. Почему-то подумалось, что ведь ни у одного из четырех застреленных сталкеров наверху рации не было. Мина нашлась, а рация пропала.
– У вас есть люди, обладающие радиооборудованием?
– Куда? Стоять! Документы! – грянуло из соседней комнатенки. – Держи его!
– Это кто там?
– Сотрудник наш. По техчасти. Петр Сергеевич.
– Куда же вы, Петр Сергеевич?
Загрохотало, застонало. В щели показали брошенного на колени вислоусого Умбаха: один распластанный ус ему придавили шнурованным ботинком. Артем помолился, чтобы Умбах не стал смотреть в подсценный мрак. Чтобы Умбах от страха забыл продать сапогам Артема, а себе на вырученное купить жизнь.
– Ну-ка, ребятки, гляньте, что там у Петра Сергеича за барахло свалено…
– Это… Это профессиональное… Я инженер…
– Уж мы знаем, кто вы. Нам наводочку на вас дали. Теракты готовили?
– Упаси… Упаси! Я инженер! Я по техчасти! В театре!
– Забирайте этого губошлепа. На Лубянку поедет.
– Я протестую! – Аркадий от решимости дал петуха.
– Забирайте-забирайте. Подите сюда, Аркадий Палыч. На секунду, – голоса сместились далее по сцене, и оттуда уже тихо и очень разборчиво зашипело. – Слушай, мразь. Ты тут кого на груди пригрел? Ты думаешь, нам трудно сейчас будет и тебя заодно выдернуть? Прокатишься по Красной Линии до конечной, и никто тебя тут не хватится. И Оленька твоя… Твоя… Тронешь ее еще раз, хер отрежу. И яйца. Сам. Я умею. Герой, бля, любовник. Иди, шпиль свой кордебалет, а на Ольгу даже не смотрел чтобы. Понял? Понял меня, говно?!
– Я… П. П.
– Скажи: так точно! Так точно, товарищ майор!
– Так точно. Г-глеб Иваныч.
– Все. Иди. Погуляй.
– Куда?
– Куда хочешь. Пшел!
Заскрипела над головой сцена: сбитым, потерянным шагом. Не знал Аркадий Павлович, куда идти. Потом спрыгнул наземь, чертыхнулся. Зашаркал побито. Стало тихо: Умбаха уже подняли и увели, и кованые сапоги все ускакали с горизонта.
А еще время связаться с Дитмаром – прошло.
Снова стук в дверь. Теперь уже другой: грубый, хозяйский, без притворства.
– Ольга.
– А… Глеб. Глеб, я так рада…
– Я под дверью стоял. Рада она, сучка.
– Ну, Глеб. Он меня шантажирует. Не дает ролей нормальных. То одно, то другое… Держит меня на поводке, кормит обещаниями!
– Помолчи. Иди сюда.
Громко, сочно зачавкали. Со слышным трудом оторвались.
– Значит. Я сегодня ночью приду. У меня расстрелы вечером. Предателей тюкать будем. А меня после этого дела… На сладкое всегда. Так, что зубы сводит. Чтобы тут была и ждала. Ясно? И в пачке чтобы. Балетной.
– Я поняла. Я буду.
– И чтобы никаких не было. Аркаша там твой или…
– Конечно-конечно. Глеб… А что… Что за предатели?
