Дорога отнимает больше времени, чем обычно. Прослышав о возвращении охотника, учёные выходят на лестницу, чтобы поглазеть. Спускается Мадан. Несмотря на восстановление в должности, он чаще сидит в кабинете, чем выходит на люди. Выглядит плохо. Хэшу хватает взгляда, чтобы отвадить от себя всех любопытных, включая директора. В какой-то момент его нагоняет Буньяр. Он сбросил несколько кило и лихорадочное пламя, поселившееся в его зрачках, говорит о состоянии мандсэма много больше слов. Он лишь порывисто обнимает Хэша и хлопает его по плечу. Реза покидает охотника перед тайной лестницей в кабинет ректора.
— Юдей, — неожиданно говорит он, — была одной из нас. Рад, что довелось сражаться вместе с ней.
— Я тоже, — глухо шепчет гигант и начинает восхождение. Впервые за долгое время мыслей нет. Грусть заполняет его целиком, выдавливая остальное, даже боль. Петляющие ступеньки заканчиваются площадкой у портрета, но Хэш входит без стука.
Глаза посыльного, что замер над столом ректора, округляются. Он издаёт звук, похожий на всхлип, и пятится к окну. Филин поднимает голову. Замирает. Хэш и Йоним долго переглядываются. За это время посыльный успевает сгрести со стола охапку писем и дотащить своё окаменевшее тело до выхода из кабинета.
— Х… Хэш… Мальчик мой…
— Папа.
Охотник подходит сам. Он видит слёзы, которые Йоним старается удержать, и сам чувствует в носу нестерпимое жжение.
«Да что ж такое».
Хэш подходит креслу Филина, тяжело опускается перед ним на колени. Их глаза оказываются на одном уровне. Ректор поднимает руки и осторожно, боясь разрушить иллюзию, опускает их на плечи сына. Ладони прикасаются к шероховатой ткани, пальцы загребают складки, Филин сжимает их так сильно, как только может. Хэшу приходится накрыть кисти ректора своими ладонями и мягко надавить, чтобы он ослабил хватку.
— Я здесь, папа.
— Ты здесь… ты здесь.
Одинокая слеза стекает по морщинистой щеке старика.
Хэш начинает говорить о том, что с ним случилось. Он извиняется за то, что бросил их, рассказывает о прекрасном мире по ту сторону кхалона, о целом народе, которые так долго страдал под пятой его отца. Слова выходят грубыми и простыми, но Йониму их достаточно. Он был бы рад, даже если бы Хэш вовсе ничего не рассказывал. Но он говорит, и когда доходит до Юдей, замолкает на долгие минуты.
— Я не смог защитить её, папа, — ровным голосом произносит он. — Я даже не знаю, жива ли она. И кто она теперь. Прости…
— Ты не виноват, сын.
— А кто, отец? Она пошла туда за мной.
— Но это я попросил вернуть тебя любой ценой. Я… не думал…
Каждый остаётся при своём чувсте вины. И боль расчерчивает радость встречи неровными рваными полосами.
Хэш поднимает голову и смотрит за плечо Йонима. Там, за большим окном, раскинулся Хагвул. Город сотен домишек, коттеджей, особняков, лавочек, кабаков, торговых лотков, булочных, магазинов, тысяч запахов, криков, беспробудного шума, грязи и крови. Но это его город.
— Из огня, да в полымя? — улыбнувшись, спрашивает Хэш. Ректор снимает очки и прячет лицо в ладони.
— Мне страшно, сын.
— Мне тоже, папа. Мне тоже.
Утро холодное и мрачное. Туман заволок всё настолько густой поволокой, что не видно и собственную вытянутую руку. Горан Лелеф, солдат шестого боевого отряда Ополчения Хагвула просыпается от того, что кто-то спотыкается о его ногу, выходя из палатки. Пробормотав ругательство, он поворачивается на другой бок, закрывает глаза, но уже через минуту понимает, что момент упущен. Остаётся только вспоминать смутные обрывки сна, в котором его сын и дочь, такие, какими он их запомнил, сажая на корабль до Десяти Островов, убегали от него по узкому тёмному коридору. Он почему-то вызывал неясную тревогу, и Горан вглядывался в стены, плафоны светильников, плинтусы, тусклые дверные ручки. Всё и вся покрывала разветвлённая сеть тонких чёрных наростов, пульсирующая в такт неясному ритму. Ковёр под ногами, казалось, шевелился и периодически вздрагивал, словно от спазма. Двери, при ближайшем рассмотрении, оказались дрянными рисунками.
«Берегите друг друга», — вспомнил Горан последнее наставление, толкучку, крики и слёзы. Его дети были одними из немногих, кто не плакал. Дочка, несмотря на возраст, крепко держала младшего брата за руку, не отрывая глаз от родителей.
Горан чувствует собирающиеся в уголках глаз слёзы и отгоняет воспоминание.
Встав с кровати, он быстро надевает сапоги, накидывает на плечи тёмно-багряную куртку. Форму красили в торопях, потому уже на второй день она пошла пятнами, а к сегодняшнему дню наполовину выцвела, но Горана это не смущает. В конце концов, он не военный, а ополченец. Пусть тёмно-синие патрульные и чёрные охранники Университета заботятся о внешнем виде. Горан пришёл в Ополчение, чтобы отстоять город и свой дом, где его дети смогут жить без палки, занесённой над их головами.