— Жертва — женщина, — снова заговорил Адам. — По слухам, убита холодным оружием. В течение дня я узнаю об этом больше. Но уже сейчас, если сравнить с убийством ливийца, можно понять, использовано ли то же самое оружие.
Сириец брался за расследование, которое его никто не просил проводить, а Бастьен не знал, как сообщить ему о предательстве контрразведки.
— Прекрати, Адам. Здесь ты не флик.
— А тебе что, разве не интересно узнать, есть ли в «Джунглях» убийца?
— Я не служу в уголовной полиции, это не моя работа.
— Тебе ничто не мешает сравнить два вскрытия. Ты ведь можешь получить к ним доступ, а?
Волны снова лизали песок. Снова в поросших травой дюнах шумел ветер. Бастьен резко положил конец этому бесплодному разговору.
— Контрразведка остановила расследование по мечети, — наконец выдавил он. — Сегодня утром они отбыли.
Адам не ответил. Он даже не повернулся к Бастьену.
— Я больше не имею права вступать с ними в контакт. Ты знаешь, что это значит?
Адам уже показывал мальчику их новое место проживания, и теперь ребенок возвращался, нагруженный ветками и сучками, чтобы в этот дождливый день поддерживать огонь. Закончив работу, он обнаружил обоих взрослых на крыше бункера и уселся возле своего покровителя.
— Это значит, — продолжал Бастьен, — что они ничего не сделают для малыша.
Адам никак не отреагировал. Да и воспринял ли он информацию?.. Ветер неистово ворвался в бункер под ними, вихрем закружился вокруг разгоревшегося костра, обрушился на стены, сорвал зажатую между двумя камнями фотографию Норы и Майи, подхватил ее и отпустил прямо над огнем. Лица истлели, а улыбки исчезли.
— При вскрытии по ранам можно определить разные типы лезвий, — продолжал Адам, непоколебимо гнущий свою линию. — Это объяснило бы нам, было ли в обоих случаях использовано одно и то же оружие.
Бастьен внезапно воспротивился тому, что Адам по-прежнему не выказывает никакого раздражения. И распсиховался за себя, за сирийца, за Килани.
— Да прекрати ты, твою мать! Я не нуждаюсь в тебе, чтобы вести расследование! Никто не нуждается в чертовом капитане Саркисе, чтобы расследовать убийство! Ты бы лучше побеспокоился о…
И, едва успев вовремя остановиться, Бастьен проглотил конец фразы:
— Прошу тебя, не говори мне больше об этих убийствах.
Но за что же еще Адам мог уцепиться? Если Нора и Майя были его сердцем, Килани стал его позвоночным столбом. Он был разлучен со своими любимыми, а теперь, после предательства контрразведки, понял, что не способен помочь мальчику. Это расследование всего лишь не давало ему рухнуть в бездну безумия, как подпорка не дает упасть старому растению.
А что, если он просто отключится? Прекратит биться и позволит себе пойти ко дну собственной души…
Миллер поднялся на ноги и протянул Адаму руку, но тот не сделал ответного движения, его сознание устремилось куда-то за горизонт. Мальчонка, свидетель этой сцены, беспомощно переводил взгляд с одного на другого. Не понимая ситуации, он ощущал всю ее жестокость. Спустя несколько секунд Бастьен опустил руку и слез с крыши бункера.
В жизни Килани было только четыре человека. Адам и эта семья, которая приняла его, пусть даже всего на один вечер. Один из самых прекрасных в его жизни. Его глаза наполнились слезами, он тоже поднялся, яростно пнул ногой Адама, съехал на заднице со склона бункера и ушел в сторону пляжа.
Бастьен обнаружил Эрику сидящей на капоте автомобиля с сигаретой в зубах. Ни слова не говоря, он забрался в машину. Его заместительница не стала спешить и докурила сигарету до последней затяжки. Она видела Адама уже во второй раз и прекрасно догадывалась, что между этим человеком и ее офицером существует какая-то связь. Она почувствовала себя уязвленной, ведь ее вот так запросто отодвинули.
На обратном пути Бастьен и рта не раскрыл, оставив Эрике право молча бесноваться. Проезжая мимо доков, она резко свернула, снова прибавила скорость, ворвалась в заброшенный ангар, где догнивали какие-то остовы лодок и спутанные рыболовные снасти, затормозила ручником, так что эхо визга покрышек отскочило от металлических переборок.
— А теперь, Миллер, ты у меня заговоришь! Что это за ребенок? Кто этот тип?
В ванной Бастьен плеснул себе в лицо водой, не обращая внимания, что забрызгивает все вокруг. И еще. И еще.
Такой момент интроспекции, когда человек смотрит на себя в зеркало, прямо в глаза, проникая непосредственно в душу, как если бы проверяя, оценивая себя или остерегаясь.
Манон скользнула ему за спину и обвила руками его талию.
— Сегодня вечером меня не будет дома, — озабоченно сказал он ей.
— И я должна встревожиться?
— Мне кажется, я вот-вот совершу какую-то глупость, — прошептал Бастьен.
— Что-то, чем я смогу гордиться?
— Не могу понять, почему я чувствую, что на мне лежит ответственность.
— Ты ничего не решил. Они встали на твоем пути.
Реплики Бастьена и Манон могли показаться бессвязными. Они понимали друг друга почти без слов. Это родство душ пропало во время траура, из которого как будто не было никакого выхода. Однако сейчас, в самый разгар потрясений, оно робко возрождалось.
