Рот Штайлмана искривился, а в глазах вспыхнуло пламя, но он почувствовал, что остальные тоже согласны с Алом. Они все в той или иной степени боялись его (и это доставляло ему огромное удовольствие), но для выполнения задуманного ему был нужен каждый из них. И он сознавал, что если хоть кто-то слишком испугается, то этот кто-то может просто сломаться и донести на всех, только чтобы вымолить снисхождение у военного трибунала.
Но это не означало, что он намеревался терпеть их бухтение по поводу того, что он может и чего не может делать. Этот маленький хрен Вундерман и его подружка получат все, что заслужили. Рэнди Штайлман привык к выговорам и разжалованиям. И уж если на то пошло, он близко был знаком с тюрьмой и гауптвахтой – и, в общем и целом, считал их нормой жизни. Но никто не мог бросить ему вызов и уйти безнаказанным. Это было его железное правило, главный смысл существования. Он был так устроен, что подпитывался и процветал за счет собственной жестокости и страха, который вызывал в других. Именно чужой страх давал ему ощущение власти над людьми, и без него он неизбежно увидел бы себя таким, каким был в действительности. Он никогда не задумывался над этим, что, однако, не меняло положения вещей, и он не мог позволить Вундерману и Льюис ускользнуть от него и перестать его бояться. Даже если при этом он рисковал вылететь вон с корабля без скафандра.
Отчасти он понимал, что слишком далеко зашел с той дурацкой выходкой в первом импеллерном. Много лет назад он узнал (благодаря трепке, которую главстаршина МакБрайд задала ему однажды ночью), что существуют пределы даже для него. Но он скучал, оперативность, к которой Максвелл приучал своих людей, раздражала его, не говоря о том, что и самому ему приходилось работать усерднее. Кроме того, он слышал, что Льюис давит на Вундермана… и чем бы все ни закончилось, Штайлман знал, что должен отомстить этой суке за разнос который ему устроила ее высокоблагородие леди Харрингтон.
Где-то глубоко внутри он вдруг ощутил дрожь, припомнив ледяной голос капитана и еще более холодные ее глаза. Она не кричала, не разглагольствовала, как некоторые офицеры, под началом которых он служил за многие годы службы. Она даже не ругала его. Она просто смотрела на него с холодной презрительной ненавистью, и ее речь была рассчитана так точно, будто она пренебрежительно отхлестала его по щекам. Он тогда все сильнее дрожал от страха и всячески пытался избавиться от него, не признаваясь себе в этом, но страх никуда не уходил, и Штайлман ненавидел и себя, и свой страх. Только один человек вызвал в нем когда-то подобные чувства. Это была Салли МакБрайд, из-за которой он в конце концов решился перейти от планов к делу. Он пытался держаться от боцмана как можно дальше, но теперь он убедился в том, что МакБрайд его не обманула. Харрингтон опаснее любого боцмана. Она могла провести черту, пересечь которую смертельно опасно, и Штайлман снова испугался, почувствовав зловещую уверенность в том, что если он далеко зайдет, то она попросту наплюет на юридические процедуры и доказательства. А если так, держаться от нее следует еще дальше, чем даже от МакБрайд.
Но при этом Рэнди Штайлман был убежден, что всегда сможет выкрутиться. Возможно, ему не следовало упорствовать в своей уверенности, учитывая, сколько раз он был разжалован или заключен под арест, но он верил в свою безнаказанность. И причина на самом деле была достаточно проста. Ни одно из наказаний, которым его когда-либо подвергали, даже близко нельзя было сравнять с тем, что он любил делать с другими. И потому-то глубоко внутри жила в нем твердая уверенность, что он никогда не будет наказан соответствующим образом. И это был не довод разума. Причина находилось гораздо глубже в подсознании, где никогда не подвергалась сомнению, потому что Штайлман никогда даже не размышлял над этим – что и делало его столь опасным. Он никогда никого не убивал, однако был убежден, что смог бы… и на сей раз он именно это и намерен был сделать.
