Тепло расслабляло окоченевшее тело, щедро ласкало плечи и спину. Феня глубоко-глубоко вздохнула — чужие люди пригрели! — и тихо, совсем неслышно, всхлипнула в подушку. На крыльце послышались чьи-то шаги, кто-то, входя, звонким мальчишеским голосом сказал:
— Мам, есть хочу — ужас!
«Наташка!» — догадалась Феня.
— Всегда ты так: бегаешь, бегаешь целыми днями, а домой заглянуть, щец хлебнуть — нет тебя. Где опять шуты носили?
— В конюшне была.
— Феня из Москвы приехала, — шепнула Матрена, думая, что Феня задремала.
— Правда? — обрадовалась Наташа и снова начала обувать валенки, брошенные у порога. — Я сбегаю на минутку, ладно, мам? Только погляжу на нее, ну хоть чуть-чуть, одним глазком, и обратно, — тараторила Наташа.
— Некуда бежать-то — вон она на печке, лезь к ней, согреетесь — будем ужинать.
Наташа, охнув, проворно вскочила на печь к подруге и стала тормошить ее:
— Феня, ты ли это? Вот молодец, зашла, я так по тебе соскучилась!
Наташа обняла подругу, приникла к ее щеке. От волос Фени пахло травой душицей. При свете электрической лампы Наташа стала рассматривать Фенино платье.
— Ну-ка, слазь поскорей, я погляжу, каким фасоном пошито. Ну…
— Что ты к ней пристала со своим фасоном! — сказала Матрена. — Девка перемерзла, как бы не заболела, а ты докучаешь.
— Я уже согрелась, тетя Матрена, только сердце что-то болит, — отозвалась Феня.
— Садитесь ужинать. А ты, Наташка, помолчи, видишь, у Фени горе…
Наташа, ничего не понимая, села за стол. Ели молча, потом тетя Матрена спросила:
— А в Москве-то что же, не понравилось?
— Домработницей тетка меня сделала, учиться некогда было, — ответила Феня.
— Ну, а мать что?
— Что же мать… молчит да плачет, а отец говорит, поезжай обратно к тетке. — Феня поковыряла ногтем скатерть, вздохнула: — Ты, Натка, счастливая, десятый класс кончаешь, а я все в девятом…
— Кончишь, — с уверенностью проговорила Матрена. — Вот схожу я в правление, заставят Акима образумиться.
— Не стоит, тетя Матрена, плетью обуха не перешибешь, я лучше пойду работать.
— А жить где будешь?
— Устроюсь…
— Тоже мне надумала: устроюсь! Поживи у нас в доме, школу кончишь, подберешь дело по сердцу.
Феня слушала тетку Матрену и размышляла: «Опять в люди, опять кусок хлеба украдкой, опять все время думать — не объесть бы, не опить кого-нибудь… Как у тетки Анны…»
И замялась:
— Спасибо, но я…
А Наташа, уже не слушая Феню, тормошила мать:
— Вот здорово-то, мам! Это же очень хорошо, очень! Мы будем помогать тебе. Веселей вдвоем. Правда?
Видя нерешительность Фени, тетка Матрена сказала:
— Ты не горюй, утро вечера мудренее.
Примолкшая Феня робко огляделась вокруг. Многое изменилось с тех пор, как она была здесь. Появилось электричество.
— А вот сюда повернись, — взяла за плечо подругу Наташа.
Феня обернулась и увидела телевизор.
Она ничего не сказала, но по ее лицу и по выражению глаз и Наташа и тетка Матрена поняли — Феня удивлена и рада.
— Мы хоть и рыжие, — подмигнула ей Наташа, — а добра у нас не меньше, чем в Москве.
Матрена рассмеялась:
— Ладно тебе, болтушка, хвастаешь богатством, а сама норовишь в город удрать, вместо того чтобы идти на ферму.
— Так ведь я же в ансамбль, а сюда буду приезжать гастролировать.
Феня, глядя на беспечную Наташу, свела брови. Чужое счастье коснулось ее своим крылом и разбередило душу. Нет у подружки отца, а она все-таки довольна и рада всему, и это вполне понятно: у Наташи есть мать, настоящая мать — смелая, прямая, и хоть жили они похуже Чернецовых, но никогда не унывали, а теперь вот и телевизор появился. «Не то что у нас — за копейку отец готов удавиться».
Матрена, перехватив грустный Фенин взгляд, сказала:
— Шли бы вы спать, девки, а я на минутку сбегаю в правление.
Как только откроешь двери фермы, сразу тебя обступят знакомые с детства запахи молока, сена, подстилки, коровьего пота — словом, того обжитого тепла, которое мило и близко сердцу каждого деревенского человека. Глубокие вздохи коров, их добрые взгляды, легкий парок над стойлом…
Голубка, Чернавка, Лысая… Сколько стоит их в ряд! Большинство одной масти — золотисто-червонной, и когда утреннее солнце заглядывает через небольшие окна старой фермы, спины коров, начищенные до блеска, отдают янтарным отсветом.
Летом снаружи, под карнизом фермы, живут веселые неугомонные щебетуньи-ласточки, целый день хлопотливо носятся они в чистом голубом небе, просыпаются иногда раньше доярок и затихают в своих гнездах позже.
Зимой, чирикая под стрехами, суетятся легкомысленные воробьи, выщипывают на хребтинах коров линялую шерсть, таскают в гнезда. Трудно представить ферму без воробьев и ласточек, без звона тугих струй молока, падающих в подойник, без этой мирной, доброй музыки. Когда слушаешь ее по утрам, создается такое впечатление, будто бы кто-то ударяет веселыми молодыми пальцами о серебряные струны и они звенят-вызванивают — тонко, радостно…
Двадцать лет работает на ферме тетка Матрена. Много народу перебывало тут за это время, но не каждый задерживался, кое-кто уходил — видно, нелегко открывать молочные реки с кисельными берегами, а она осталась.
