- Ну, я-то об этом помнил и прочел о ней кое-что - две-три книжки из библиотеки. И составил список ее друзей - всех, кого смог отыскать. А потом, говоря в переносном смысле, принялся звонить во все колокола. Я писал, я говорил по телефону, а один раз, в Вашингтоне, и впрямь позвонил - в дверной звонок. Я встречался со всеми, кто был хоть как-то связан с Элис Лонгуорт - внуками ее друзей, правнуками, прапраправнуками - словом, со всеми, у кого могли отыскаться ее письма. Письмо Элис Лонгуорт - такое сохранилось бы в любом семействе. Четыре пятых людей в моем списке оказались для меня бесполезны. Иные из них даже слыхом не слыхивали, кто это такая.
Мы вышли на тротуар Пятой авеню рядом с парком и зашагали в сторону Пятьдесят девятой улицы.
- Утомительное было занятие, обрыдло мне до чертиков, и я обозлился. Как-то раз по телефону я сказал: «Как? Вы никогда не слышали об Элис Лонгуорт? Значит, ваша жизнь пропала зря! Да ведь это же о ней написали песню!» - «Какую песню?» - спросил конечно же мой собеседник, и я ему спел ее. Прямо по телефону.
Рюб запел негромким приятным голосом, не перевирая мотив: «В миленьком платьице цвета элис!» [элис - оттенок голубого цвета] Это и вправду прелестная старая песенка; я хорошо знал ее, хотя понятия не имел, что она как-то связана с реально существовавшей Элис. Я подхватил песню, мы шагали по Пятой авеню к отелю «Плаза» на той стороне улицы и дружно пели. Входя из вестибюля в крохотный бар и выбирая столик, я чувствовал себя замечательно, и все из-за этой песенки. Я знал, что Рюб сделал это не намеренно; человек хитроумный, он мог быть и порывистым, даже безрассудным, и я знал, что эту песенку он запел в случайном порыве.
Однако когда появилась официантка, Рюб одарил ее улыбкой и сказал:
- К черту все, закажу мартини. Первое мартини за миллион лет.
И хотя я собирался заказать кока-колу, вместо этого присоединился к его заказу. Только позже мне подумалось, что Рюб, возможно, угадал подходящий момент, когда легкий хмель мог подтолкнуть меня к нужному для него решению.
В баре было не меньше двух десятков столиков, но кроме нашего занят был только один - за ним сидели двое японцев. Рюб предпочел занять столик подальше от них и сел на стул у стены, откуда хорошо был виден весь зал.
Пока мы дожидались выпивки, все еще слегка улыбаясь при мысли о нашем хоровом пении, Рюб открыл чемоданчик.
- В награду за все труды мне досталась пара писем Элис Лонгуорт, в которых упоминается Z, - сказал он. - Я ожидал, что мне пришлют ксерокопии, но получил сами письма. - С этими словами он извлек из чемоданчика оба письма.
- Почтовая бумага цвета элис?
- По-моему, да. И в библиотеке Конгресса тоже так считают. Эллис Лонгуорт слегка льстило, что в ее честь был назван оттенок цвета. - Рюб вынул две ксерокопии. - В библиотеке Конгресса, в разделе каталога, посвященном Рузвельту, есть кое-какие материалы по Э.Л., и там я обнаружил две адресованные ей записки от Z.
Рюб было протянул мне письмо, но тут принесли выпивку, и он остановился, опасаясь, как бы нечаянно не закапать вином драгоценные находки. Мы пригубили мартини, и я кивком указал на письма:
- И там его тоже называют Z? Не упоминая его настоящего имени?
Рюб кивнул, пригубливая свой стакан.
- Как же так? - сказал я. - Элис ведь должна была знать, кто он такой.
- Она и знала. Он был другом Лонгуортов, но тем не менее подписывался «Z», и она звала его Z. Для них секрета не существовало, но ведь был еще президент, который нарушал полномочия Конгресса, как то водится у президентов. Славные то были денечки, когда ЦРУ еще не появилось и все, что требовалось - избегать письменных упоминаний имени своего человека. Если Тафту нужно сделать запись для памяти, он напишет просто «Z» на случай, если запись попадется кому-то на глаза. А Z сообщит своим друзьям и приятелям: отныне зовите меня Z! Что чрезвычайно нравилось Элис - это же так весело! Плутовская шайка. Молодые вашингтонские умники.
Я протянул руку за письмом, и Рюб отдал мне голубой листок; чернила были синие. Небрежным, но разборчивым почерком на письме была написана дата: «22 февраля 1912», и начиналось оно словами: «Лори, дорогая!»
- Все это можете пропустить, - сказал Рюб, - почитайте вот здесь, в конце страницы.
Я так и сделал.
«И конечно же Z, - писала Элис Лонгуорт, - мы должны называть его просто Z - не правда ли, прелестно? - Z наконец насладится вполне, и мы не услышим ни о чем, кроме варьете. По крайней мере, ему не мешают дамские шляпы! Мы с Ники, может быть, съездим в город повидаться с ним - хотя бы на денек. Однако я должна рассказать тебе о вечеринке у Эви - или следовало бы сказать «soiree»? [вечеринка (фр.)] Разумеется, мы опоздали. У Ники была ужасная...»
Тут я перевернул страницу, но Рюб сказал:
- В этом письме о Z больше нет ничего.
- Хорошо, Рюб, - сказал я, - и чем же оно поможет нашему делу?
- Ну что же, кое о чем мы из него узнали. Z, по всей видимости, любил варьете. И поскольку ему не мешали смотреть шляпы сидящих впереди дам, это значит, что он был высокого роста. Это уже кое-что.
