До Бельтана оставалась лишь пара дней, и замок немыслимо изменился. Каменные галереи вдруг наполнялись запахом и шумом молодой листвы, колонны превращались в стволы, гладкий пол оказывался озером, а ковер на стене – звонким водопадом. Обитатели замка – маленькие и большие, величавые и бесшабашные – все радостно суетились перед праздником.
Эссилт растерялась в этом не-человеческом веселье.
Ей надо было найти Друста, надо было отдать ему наряд к празднику – а она не знала, ни где искать, ни как позвать.
Но в день накануне Бельтана он вошел в ее комнату сам.
– Как ты нашел меня?
– Разве трудно найти шалаш, который построил своими руками?
– Шалаш?! Ты в замке, в моей комнате. Неужели ты не видишь?
– Эссилт, о чем ты? Это шалаш, я его построил осенью – вот, листья пожухли. А ты его украсила рябиной, снаружи ее всю объели птицы.
– Не видишь… Ну а эти одежды – я их выткала и вышила для тебя. Их ты тоже сочтешь…
– Красота! Любимая, откуда?! откуда ты взяла такие ткани?!
– Это туман и снег… Тебе нравится?
– Эссилт! Пока я сражался – там, с Седым – ты… ты шила для меня! Любимая моя, чудесная моя мастерица, госпожа моя…
– Друст, не надо, пусти…
– Владычица моя, госпожа моя…
– Не надо…
– Эссилт? Ты меня не любишь?
– Н-нет… прости. Ты ведь это знаешь.
– Тогда почему?! Ты всю зиму шила для меня – почему ты это сделала, если не из любви?!
– Я… я люблю тебя, но – не так, как ты хочешь.
Этот мальчик – он слишком слаб для тебя, Эссилт.
Да ты и сама это понимаешь.
Не знаю, какая судьба забросила вас вдвоем в Муррей, не знаю, почему ты позволяешь ему целовать тебя…
Неважно.
Ты его не любишь. Ты шила для него потому, что привыкла не сидеть без дела и трудиться для других.
Он мне не соперник. Я не причиню ему вреда.
…ха! Похоже, с этим окном я позабыл про свое заточение. Я рассуждаю так, будто снова свободен.
Впрочем, что бы я не мог сейчас – я не причиню вреда этому щенку Седого. Ты его не любишь, и ненависти к нему во мне нет.
А если бы ты его – любила? Что бы я сделал с ним тогда? Раньше я бы стер его в порошок…
…стареешь, Сархад. Стареешь. Вот уже и соперника готов пощадить.
Ладно, всё это глупые мысли. В Муррее нет никого, кому принадлежало бы сердце моей маленькой королевы.
Моей. Изо всех обитателей Муррея я ей ближе всех.
И это – много больше любой страсти.
Двери замка – двери леса – распахнуты.
Крошечные пикси носятся с бледными огоньками; на паутине, словно на канате, танцуют малютки-фэйри; другие, развернув крылья, красивее, чем у любой бабочки, вьются вокруг царственных сидхи, даже головы не поворачивающих в сторону этой мелюзги.
В одежде из света и сумрака, препоясанные кто каплями росы, кто радугой, идут лорды и леди леса Муррей. Нет в языке людей названий всем тем каменьям, которыми блещут их одеяния, – да и не камни это вовсе. Не в состоянии глаз человеческий разобраться в хитросплетениях узоров на их нарядах.
И среди этих гордых эльфийских князей – двое, в белизне снега и сиянии лучей. Равные среди равных.
Королева Рианнон милостиво взирает на свой народ. Благосклонно кивает сыну своей дочери. Холодно смотрит на невестку.
…а из чащей лесных идут иные существа. Словно корявые пни ожили и приковыляли на праздник. Словно черная вода из топей выплеснулась и застыла уродливой тварью. Словно бесформенный ужас ночного леса добрался, волоча по земле толстое брюхо.
Рябины и ясени оборачиваются стройными фигурами. Дубы расправляют могучие плечи.
Не спеша приходит Седой Волк сотоварищи, те – сидхи, мертвые люди, звери – хищно поглядывают на лесных дев, а красавицы в уборах из цветов и ягод посмеиваются, выбирая себе друга на этот праздник.
Всё замерло. Всё ждет.
Ждет лишь двоих.
Клонятся великие пред Королем-Оленем, немы могучие гордецы… Спокоен и величав Араун, солнечными лучами сияют его рога в ночи.
Ко всем простирает руки свои Королева Риэнис – и вспыхивают сотни и сотни священных костров, и дудят волынки людей, и поют арфы сидхи, и звенят дудочки меньшего народца, и в пляске Бельтана сходятся люди и нелюди, чудо с чудищем, и мчит, мчит, мчит праздничная пляска, по лугам, по берегам рек, по полянам лесов, по-над миром… Крылья бабочек несут смертных, в человечью джигу пустились гордые лорды сидхи, эль и вино, арфа и дудка, грохот и топот, радость и страсть, пляска и пенье, шумное сборище и нетерпеливые поцелуи за ближайшим кустом…
Она стоит посреди этой бури веселья и вожделения, она тянет руки к нему – Избраннику.
– Друст… мой Друст. Ты прекрасен. Как ты прекрасен в эту ночь!
– Ты любишь меня? Да?!
– Разве можно сомневаться?! Только с тобой я могу быть счастлива!
– Повтори! Повтори это!
– Друст… любимый…
Он подхватывает ее на руки и несет прочь от плясок и буйства нелюди, на мягкую зеленую траву.
Она улыбается ему – призывно, благодарно, как никогда раньше…
…Так хорошо с ней ему не было даже в самую первую ночь. Она всегда была жертвой в его объятьях, а сегодня она не ждала – требовала, не отдавалась покорно – ласкала. Сегодня он по-настоящему ощутил, что значит быть любимым.
Он потянулся к ней, провел губами по щеке: «Эссилт».
