Они глядят, как Вольфи с мамой, закутавшись до самых ушей, уходят к автобусной остановке, счастливцы, как снег машет им вслед, подгоняя, быстрее, быстрее, мимо церкви, мимо кладбища, на котором мерцают красные огни, которые заносит, чтоб не осталось от них и следа.
Они представляют, как приедет автобус, похожий на большую булку, вроде тех, что лежат до десяти утра у Долльнера, пока их все не раскупят подчистую — и как Вольфи сядет рядом с окном, на котором застыли ледяные бабочки.
Он сидит и всю дорогу до Большого Соседнего Города вытапливает во льду, сковавшем стекло, маленькие колодцы, соединяет их дорожками, отвоевывая у льда новые и новые острова. Он прижимается носом к окну, и тогда лед тает гораздо быстрее.
— Ну, пошли, — мама вздыхает так, словно в груди у нее осталось мало воздуха и нужно на всякий случай надышаться на всю жизнь.
— Пошли.
Пошли.
Гляди — вот он.
Познакомься.
Это твой брат.
Вольфи смотрит во все глаза на мальчишек его возраста, которые почему-то оказываются его племянниками.
На человека, которого, ему кажется, он уже где-то видел. На человека почти без возраста, но скорее взрослого, с серой бородой и тонкими пальцами. Прожившего долгую жизнь где-то рядом, но без Вольфи.
Он худой, этот человек — и с очень грустными глазами.
