Тогда Леонтий за кулисами cхватил швабру, выскочил на сцену – сунул ее Роману под нос:
– Н-ну??! – грозно говорит и незаметно бац! Роме по носу.
А чтоб зрители не подумали, что нарушается принцип дедушки Дурова, добавил:
– Не хочешь быть музыкантом, Роман, давай сцену мыть – наводить чистоту!!! У нас в Уголке полная свобода выбора…
Рома понял намек, подобрал гармонь, и они с Юрловым культурно продолжили выступление.
– Увидишь, я стану великим дрессировщиком медведей, – говорил мне Леонтий, блаженно развалясь под майской грушей в цвету, потягивая “Кагор”. У нас “Кагора” было – залейся! “Кагор” входил в ежедневный рацион медведей. – Мишук ведь из всех животных самый понятливый зверь после собаки. Вот Сеня Рыбаков “сделал” в цирке медведя на фигурных коньках. У Валентина Филатова медведи ездят на мотоциклах, танцуют хоть румбу, хоть венский вальс, хоть аргентинское танго… Канатоходец – пожалуйста, эквилибрист, жонглер – для них нету потолка в дрессуре! И если кто-то вдруг выведет медведя к микрофону и тот скажет: “Добрый вечер, дорогие друзья!” своим хорошо поставленным медвежьим голосом – ей-богу, не удивлюсь. Мне только нужно придумать звучный псевдоним. Например: ВЛАДИСЛАВ УСПЕХОВ!
– А не ЛЁША НЕУДАЧНИКОВ? – я спрашиваю. – Чем тебе не нравится имя Леонтий?
– Понимаешь, Мальвин, – он решительным залпом осушил стакан, – если я останусь Леонтием – все будут вечно путать и звать меня Савелий. Это уже проверено.
Я всячески сопереживала Леонтию в его стремлении к артистической карьере.
– Тебе надо подготовить номер, – я говорила ему. – Может, пока нет медведя – попробовать с собакой?
– С какой собакой?
– Да хотя бы вот с этой!
Мы с ним в Барыбино летом возле пивного ларька пили пиво с воблой. А около нас крутилась большая дворняга, местный кадр непонятного окраса – скорей всего зеленого.
– Он что, зеленый? – спросил Леонтий. – Или мне это спьяну мерещится?
– Зеленый, – говорю.
– Оригинально…
Леонтий посвистел псу. Тот поднял голову – и мы увидели умнейшую физиономию, косящую под простодушие, веселый взгляд под лицемерной поволокой печали. Он дружелюбно завилял хвостом, всем своим видом показывая, что, в сущности, не претендует на слишком богатые дары, однако от рыбьей соленой головы, пожалуй, бы не отказался.
Леонтий запал на него моментально.
– Ребят! – он крикнул детворе, которая околачивалась возле ларька. – Чья собачка?
– Ничья, дяденька!
– Можно забрать?
– Забирай!
Не сходя с места, барыбинскому кобелю за крыжовенный цвет было дадено имя – Огурец. Леонтий взял его на медвежий ошейник с поводком, и тот радостной иноходью отправился с нами, почуяв перемену судьбы.
В Уголок Огурца нельзя было вести, нам запрещали ставить на довольствие личных животных. Поэтому Леонтий привез его домой – в большую коммуналку в Камергерском переулке.
Никем не замеченным, хотел он прошмыгнуть к себе в комнату, но из кухни с чайником – в бигудях и махровом халате – выплыла его теща Клара Цезаревна, сразу смекнула что к чему и запричитала, как опасно подбирать на улице бездомных животных – верного источника блох, глистов и стригучего лишая.
– Ты со мной согласен? – требовала она поддержки от мужа, старенького Максим Максимыча.
Тот был глуховат, бесконфликтен и всегда приветливо улыбался в таких спорных случаях, делал вид, что не слышит, о чем идет речь.
– Ах он не расслышал! – восклицала Клара Цезаревна. – А скажешь ему: “хрен моржовый” – он услышит!
Вообще у Леонтия с тещей были хорошие отношения. Он ценил простоватые каши и гуляши в ее исполнении, уважал как ветерана Отечественной войны, но особенно поражался внезапно открывшемуся у нее с годами таланту художественного свиста. Во время семейных праздников, приняв рюмочку-другую, она таким заливалась соловьем – что угодно могла сосвистеть – “Тальянку”, “ На сопках Манчжурии”, “Темную ночь”, даже высвистывала “Чардаш” Монти…
Леонтий порой говорил:
– Клара Цезаревна! Наденьте ордена, начистите медали и посвистите – а я вас сниму на любительскую кинокамеру, чтобы вы остались жить в веках.
А она – ему:
– Нет-нет-нет, когда я свищу – у меня губки становятся как куриная гузка.
– Но это же красиво! – отвечает Леонтий.
– Редкий зять, – говорила Клара Цезаревна, – так любит свою тещу. Да, он не будет плакать, когда я умру, но именно он всё устроит и организует.
– Какое счастье, – она признавалась мне, – что мы не ингуши. По обычаям этого народа зять вообще не должен видеться с тещей. Поскольку теща – очень почитаемый у ингушей человек. Ведь если они увидятся хотя бы раз, то могут поскандалить…
Одно не устраивало в Леонтии Клару Цезаревну – род его занятий. И что он так фанатично предан своей узкой специальности. Ей хотелось, чтоб он продолжал делать телевизоры, Леонтий до армии работал на телевизионном заводе. А то ведь совестно сказать, кто у нее зять по профессии.
