На лестнице висел расслабленный водолаз, его правая рука зацепилась подмышкой за перекладину, а левая плетью свисала вниз. В голове его плясал огненный блик – там было зеркало.
– “Deepsea Diver!” – произнес загадочно Лёня и попросил Сашу перевести.
– “Skafandre”, – перевел на французкий Саша Силь Ву Пле.
Теперь они вместе метались по крыше от одного живописного полотна к другому: “Стомаки идут по земле”, “Чурки обижают стомака”, “Последний пожарник”… И, наконец, картина “Спасает свое дитя”! Факел осиял огненно-красного голого человека, бегущего с ребенком на руках от маленького домика на горизонте, объятого пламенем. Высветил и сразу погас.
Шведы оказались в полном мраке, как под Полтавой, как на дне Чудского озера, так им стало страшно на этой крыше, да еще с безумным художником. Его друг из министерства сначала производил хорошее впечатление: одет прилично и по-французски говорит. А теперь и ему нельзя было доверять.
Спасла положение я – вышла на крышу с фонариком.
Ко мне кинулся культурный атташе Юхан, прижимая к груди шляпу.
– Где
– Я раздам вашу пищу, – отозвалась я гостеприимно.
Салат, рыбу, ветчину, маслины, зелень, шампанское – всё выставила на стол, ничего не зажала.
– Прошу вас обратно, господа, – говорю, – пожалуйста, не споткнитесь…
И шведы облегченно вздохнули, что перформанс благополучно завершился, никто не упал с крыши, не сгорел в огне факела.
Саше безумно понравилось это представление с огнем.
– Именно так надо показывать твои работы! – говорил он с жаром. – Мы устроим в Стокгольме выставку – в темноте, а ты будешь бежать от картины к картине с факелом, как олимпиец!
– Грандиозно, правда? – спрашивал он Пьера и Юхана. – Се жениаль, жениаль!!!
Они вежливо кивали, брали бутерброды с икрой и наливали шампанское.
Я одни блюда уносила, другие приносила, вдруг слышу – Юхан-коробейник говорит:
– Икра нье харошая.
И Заволокин подтвердил бескомпромиссно:
– Да. Красная икра испорчена.
– Ну, ничего, – подал голос Юхан, – я завтра куплю новую банку… И буду кушать хорошую.
Тут я возблагодарила бога, что не мы это всё притащили из “Пятерочки”. Еще подумали бы, что мы с Лёней хотим отравить шведского министра иностранных дел.
Впрочем, Пьер Шори был наиболее адекватным из их инопланетной компании – ему приглянулись и водолазы, и Живущие в хоботе, он даже попросил сфотографировать его с даблоидом на коленях. А на прощание оставил Лёне визитную карточку.
Забегая вперед, скажу: когда Лёня оказался пролетом в Стокгольме – надо было забрать свои работы с выставки, оказалось, что у него нет визы. (Он думал, что Швеция – шенген, а она не шенген.) Ему говорят:
– У вас нет визы, поэтому мы вас не выпустим из аэропорта.
– Да? – говорит Лёня и протягивает визитку Пьера Шори. – А можно мне позвонить вот этому человеку?
Они чуть со стульев не попадали. И мгновенно поставили ему визу – в аэропорту. Даже не спросив, с какой целью он, собственно, прибыл в Швецию. Такой волшебной силой обладала карточка, врученная в тот вечер Лёне.
А надо сказать, советник Пьера Шори, его “правая рука”, даже на фоне шикарно разодетых коллег вырядился большим фертом. То, что у него очень дорогой костюм, очень дорогая рубашка, галстук и ботинки – это, как потом комментировал Заволокин, выплескивалось изо всех карманов, светилось в глазах, во лбу, струилось из ушей.
Вдруг он приходит ко мне на кухню, ужасно огорченный, просит соль.
– Заляпались? – спросила я простодушно.
– Да, – скорбно ответил он.
На лацкане его драгоценного пиджака чернело большущее пятно.
– Чем же вы умудрились? – всплеснула я руками. – Вроде и масла никакого не было. Ах, сметаной? Ну, может, снимете, я застираю? Но тогда остаток вечера вы проведете с огромным мокрым пятном во всю грудь, – предупредила я, понизив голос.
А у него костюм – помесь шелка с шерстью, я даже не знаю – стирают ли вообще подобные пиджаки? Еще закоробится как-нибудь ужасно на самом видном месте, и это аукнется на его карьере?
К счастью, он побоялся доверить мне свой пиджак, а только втирал соль и повторял, как заклинание:
– Дома, дома… – наверное, уже не чаял оказаться в шведском посольстве, пусть тоже временном, а всё-таки гораздо более надежном пристанище, нежели наша “Поднебесная”.
Когда они распрощались и ушли, унося свои короба, я рассказала Лёне с Сашей эту кошмарную историю. Есть нам было нечего, выпить – тоже: остатки от вечеринки Юхан гордо унес с собой. Его ложки, вилки, тарелки, бокалы, ножи я тщательно вымыла, вытерла накрахмаленным шведским полотенцем, а Юхан пересчитал. Продукты под его недремлющим оком я упаковала в контейнеры. Не выпитые вина, в том числе початые, – в специально оборудованный ящик для бутылок. Юхан лично проследил, чтоб нам было нечем поживиться. От нас уплыла даже икра с подмоченной репутацией.
Нам оставалось только делиться наблюдениями и хохотать.
