Жизнь представала передо мной во всей своей первозданной бессвязности. Я спускалась в метро и мчалась опять куда-то без цели и смысла. Причем в окошке вагона все отраженные люди как люди, а у меня то лоб вытянется, то подбородок. Даже моя соседка по лавочке взглянула на меня и говорит:
– Ой, господи, как вы непохожи на свое отражение! Все похожи, а вы – нет. Я ваше отражение увидела, думаю: что за человек сидит такой? Смотрю – нормальная женщина.
Вокруг меня, навстречу, да и в том же самом направлении двигались клокочущие потоки жителей этого вероломного мира. Хотелось крикнуть им: “Вставайте, павшие духом! Во мгле отчаяния восстаньте ото сна, пробудитесь!..” И запеть пифийские песни. Так велико во мне было исступленное желание ясности.
Вдруг я увидела художника Колю. Он шагал широкими верблюжьими шагами, в летчицкой куртке, закинув лицо вверх, кусок рубахи голубой торчал из расстегнутой ширинки. Лацкан летчицкой куртки весь в значках – “Аэрофлот” и “Кавказ”. Казалось, он тоже не знал, как и я, что ему делать, как быть – одному среди множества людей.
Он заметил меня, поманил легким движением руки, наклонился и прошептал в самое ухо:
– Найди удаленное тихое место, останься там, питай только одну надежду – высохнуть вместе с горными травами и деревьями…
Он был совершенно пьян.
– Вообще я не суеверный, – снова заговорил Коля, – в приметы не верю, но как увижу птицу во сне, обязательно какая-нибудь неприятность. Вот сегодня под утро увидел глухаря.
– Коля, – я стала звать его, – Коля!..
Но он не слышал меня.
– Ловишь себя на том, – произнес он вдруг очень громко, – что независим, свободен, наконец, свободен! Эта эпитафия греет душу. У меня два окна в комнате, квартира торцевая. И столько света – что если между окнами поставить мольберт – ну прямо пиши и пиши. У меня тьма, тьма-тьмущая замыслов. Я для всех полная загадка, – и он улыбнулся от счастья и тоски.
Видно было, что с ним произошла какая-то нервная контузия.
– Вы гений, Коля, – говорю. – Как вы нарисовали иллюстрации к моей книге! Как будто всё сами видели и знали!
Это было каким-то чудом услышано.
– А вы знаете, что ваши иллюстрации погрызли собаки? – он достал картинку, и у нее, действительно, был отгрызен угол. – Елена Фёдоровна прикармливает бездомных собак по всей округе. Так вот это, – сказал он, гневно потрясая в воздухе картинкой, – всё, что осталось.
– Я порвал с издательством, – воскликнул Коля. – Там пошла чертовщина – кто эмигрировал в Нью-Йорк, кто скрывается от налогов, какие-то козни, заговоры, интриги… А мне-то что до всего до этого? Я вообще, когда рисую, имею в виду не издателя, а Создателя.
– В детстве, бывало, я никому этого не рассказывал, – с пылающими глазами он произнес на прощание, – просыпаешься – и весь дрожишь хрен знает от чего. А сейчас я это забыл!
Он отдал мне картинку и пошел – в своих штанах без единой пуговицы, такой независимый, с сумкой через плечо.
Блаженные, сумасшедшие, цыгане с медведями приплясывали на улицах.
Одна только встретилась статичная женщина кавказской национальности, застывшая в тусклом переходе на “Павелецкой” – в одной руке у нее был зажженный фонарик, а в другой она держала картонку с надписью “
Герои старались обозначить себя, как в пьесах Беккета. По вагонам шагал седой всклокоченный старик с табличкой на шее: “
Какой-то пьяный выпрашивал деньги:
–
Главное, все лица знакомые! Мне показалось, я схожу с ума. Иду в метро, по улице, в автобусе – одни знакомые! Тут не осталось незнакомого лица!..
Наверное, и правда теперь уже не время для страха, как говорил Тот, кто пришел за Богородицей, когда настала пора, – …а время для любви.
Да и не стоит терять из виду совершенство Вселенной…
Возвращаюсь домой – звонит мама, приехал из Саратова ее бывший муж Роман Байкалов.
– У меня мужья такие смешные, – говорит она, – и бывший, и нынешний! Я им рассказываю что-нибудь, а у них, у обоих, глаза слипаются! Я им: “Ну, ложитесь, спите!” А они: “Нет, мы чай пойдем пить!” Умора!
– Ты меня, Маруся, не знаешь и не ценишь, – серьезно сказал мне однажды Байкалов. – Я раньше был очень здоровый, огромного роста, голубоглазый, с пшеничными усами. Она всё выдумывает, твоя мамаша, что вышла за меня по оплошности.
А в этот раз приехал – в военном кителе, штаны галифе с лампасами, как всегда, а на груди – голые металлические станки от орденов.
– А где пластмассовые планки? – спросила мама.
– Я приложил к груди горячий хлеб, – ответил Байкалов, – и они оплавились.
