Было во Фрунзике что-то детское, трогательное. Талант – это отсвет детства в человеке.
Я запомнила рассказ Фрунзика об отце.
Отец воевал в Великой Отечественной войне с Гитлером. Его ранило. Госпиталь. Какой-то городок на линии фронта. Немцы прорвали оборону и идут вперед. Надо отступать.
В госпиталь пришло распоряжение: раненых рассортировать. Кто может идти – взять с собой. Остальных – застрелить. Немцам не оставлять.
И вот главврач госпиталя идет вдоль коек, чтобы определить, кого можно взять, кого нет.
Молодой отец Фрунзика – копия Фрунзик, вернее, наоборот. Он смотрит на врача своими огромными, стекающими вниз глазами. В его глазах страх и мольба. Можно себе представить, ЧТО чувствовали раненые на этом обходе.
Врача удивило непривычное лицо. Он спросил:
– Ты кто?
– Армян.
– А кто это? – не понял врач.
Как ответить на такой вопрос? Отец стал перечислять выдающихся армян:
– Сарьян, Сароян, Хачатурян, Капутикян, Амбарцумян.
Отец набрал десять фамилий и замолчал. Больше он никого не знал. «Армяне кончились», – подумал он.
Судя по тому, что отец рассказал эту историю своему сыну, его не отбраковали. Взяли с собой. Он остался жить. Но какие пропасти войны обнажает эта короткая история и как сплетены в ней смешное и трагическое.
Смешное и трагическое – это и есть Фрунзик Мкртчян.
В сценарии был эпизод: в лифте стоят два японца. Входят наши герои: Буба и Фрунзик.
Японцы снизу вверх смотрят на вошедших. Один другому тихо говорит:
– Как эти русские все похожи друг на друга.
Для нас, русских, все азиаты на одно лицо. И то же самое для азиатов: все русские похожи друг на друга. Хотя наши герои совершенно не похожи: один грузин, другой армянин, один красавец, другой – отнюдь.
Настал день съемок. Директор картины привел двух казахов.
– Кого ты привел? – возмутился Данелия. – Тебе было велено достать японцев.
– А где я их возьму? – спросил директор.
– Где хочешь. Езжай в японское посольство и привези двух нормальных японцев в нормальных костюмах.
Казахи виновато моргали. Они, конечно, были узкоглазые, но это и все. Капитализмом от них не пахло.
Отложили съемку на завтра. А завтра в гостинице случился пожар. Это был известный пожар, о котором говорили по радио и показывали по телевидению.
Руководство гостиницы решило, что виновата съемочная группа. Были включены мощные приборы, которые привели к короткому замыканию. Так это или нет – неизвестно, но на другой день группу в гостиницу не пустили.
Два натуральных японца, одетые с иголочки, остались за дверьми гостиницы. Мерзли, ничего не понимали, но молчали вежливо.
Данелия стал умолять швейцара, чтобы он принес из номера занавеску. Занавеску можно было повесить на окно в любой мосфильмовской декорации и доснять недостающие сцены.
Швейцар согласился. Принес занавеску, но не отдал, а продал за деньги. Воспользовался безвыходной ситуацией. Пришлось заплатить.
Однако сцена в лифте сказала нам «до свидания».
Московский блок был отснят в конце концов. Группа поехала в Грузию. Точнее, в Кахетию. Снимали деревню в горах, где жил Мимино, герой фильма.
До сих пор живы эти островки древних поселений: Таркло, Омало. Экологическая еда, целебный воздух, затерянный рай. Когда привыкаешь к такой жизни, цивилизация кажется газовой камерой.
Однажды Данелия и оператор вышли с утра пораньше, и взору предстала картина: на горном склоне дрались два горных козла. Они пятились, потом разбегались и сшибались рогами. Данелия обернулся к оператору и заорал во все горло:
– Снима-а-ай!
Оператор не заставил себя ждать. Вскинул камеру, и камера застрекотала.
Козлы несколько раз сшиблись рогами. Потом один из них понял, что проиграл, и бросился наутек. А второй догнал его и дал рогами под зад.
Эти кадры вошли в фильм. Они оказались необходимы.
Как сценарист, я должна была присоединиться к группе. Могли понадобиться поправки в сценарии. Одно дело – писать на бумаге, которая все стерпит. Другое дело – реальное производство. Кино, как известно, синтез искусства с производством. Я поехала подгонять одно к другому: искусство к производству.
Я отправилась позже, чем группа. Мне необязательно было сидеть с самого начала до самого конца. График – свободный.
Я помню дорогу от аэропорта до гостиницы. Меня вез мосфильмовский шофер Сережа. Стемнело. Сумерки. Неасфальтированная дорога среди холмов. Неожиданно дорогу перебежала лиса. Я впервые увидела лису в естественных условиях. Увидела, что лиса – не что иное, как собака с нарядным хвостом.
На рецепции мне сказали, что номер режиссера на третьем этаже. Я хотела его обрадовать и помчалась на третий этаж через ступеньку.
Данелия пребывал на кровати в третьем дне запоя. Я научилась различать по запаху. На третий день от человека пахнет чем-то лекарственным, довольно приятно.
Данелия пошевелился и спросил:
– Это ты?
– Как ты догадался?
– Почувствовал. Я тебя чувствую. Я тебя люблю больше всех на свете. Но еще больше, чем тебя, я люблю свою маму.
Что у трезвого на уме, у пьяного на языке.
