Въ этомъ томѣ соединено большинство этнографическихъ разсказовъ, легендъ и фантазій, построенныхъ на легендахъ, которые входили въ сборники «Сонъ и Явь» (1893), «Психопаты» (1893), «Грезы и Тѣни» (1895), «Святочная Книжка» (1901) и «Красивыя Сказки» (1908). Всѣхъ этихъ изданій давно уже нѣтъ въ продажѣ.А. В. А.1911. 12. IV.Fezzano.
Мѣсто дѣйствія — вершина Куросцери, высокой горы, господствующей надъ ауломъ Казбекъ. Снѣжный шатеръ горы Казбекъ — какъ разъ насупротивъ, черезъ Терекъ, зубчатой стѣны Куросцери. Она бросается въ глаза, благодаря двумъ бѣшенымъ рѣченкамъ — Куро и Каташуа, которыя, зародившись на высотѣ слишкомъ 8,000 футовъ надъ уровнемъ моря, двумя почти что отвѣсными полосами бѣлой пѣны, летятъ по скатамъ и обрывамъ Куросцери и сливаются у ея подножья въ знаменитой Бѣшеной Балкѣ, этой кормилицѣ и поилицѣ инженеровъ Военно-Грузинскаго шоссе. Поднимаются на Куросцери только охотники за турами да искатели горнаго хрусталя; гора богата его гнѣздами. Есть и мѣдная руда. Казбекцы дѣлаютъ домашнюю утварь изъ своей мѣди.
Гостя въ Казбекѣ, я узналъ, что лучшіе охотники аула — Сюмонъ, Фидо, Датико, Эстате и другой Эстате, торговецъ хрусталемъ, отправляются въ долгую горную экспедицію. Я увязался съ ними.
Сперва мы шли по русламъ горныхъ рѣченокъ, потомъ, перешли на какую-то тропу, скорѣй похожую на звѣриную, чѣмъ на человѣчью, проложенную по каменистому выступу — карнизу горы. Тропа поднималась зигзагами и, что ни поворотъ, то дѣлалась уже. Туземцы — даромъ, что въ буркахъ — шли по ней, какъ ни въ чемъ не бывало; но я, хотя и одѣтый легче ихъ, въ удобную альпійскую куртку, сильно запыхался. Наконецъ футахъ въ двухстахъ отъ вершины, карнизъ превратился въ едва замѣтную ленту бѣловатаго камня: обѣ ноги, сапогъ къ сапогу, съ трудомъ устанавливались на немъ. Грузины передъ тѣмъ, какъ вступить на карнизъ, сняли свои бурки и привязали ихъ на спины трубками. Не сдѣлалъ этого одинъ лишь изъ нихъ, — и пола его бурки болталась надъ пропастью, какъ черный парусъ. Отвѣсъ къ верху, отвѣсъ внизъ. Въ скалѣ, немного выше человѣческаго роста, сдѣланы выбоины. Ихъ вырубилъ когда-то отецъ того самаго Сюмона, что ведетъ насъ теперь, — такой же туробойца, какъ и сынъ; каждая вырубка стоила ему нѣсколькихъ дней нечеловѣческаго труда, — буквально вися надъ пропастью, старикъ рисковалъ въ эти трудные дни жизнью столько разъ, что съ подвигомъ его не сравнится самый отчаянный подвигъ военной храбрости. Цѣпляясь за выбоины, мы кое-какъ проталкиваемся по карнизу гуськомъ, держась на разстояніи сажени другъ отъ друга. Я иду вторымъ, слѣдомъ за Сюмономъ, вождемъ и лучшимъ ходокомъ компаніи, взявшей меня подъ свое покровительство. Отъ тренія о голый камень куртка моя, обновленная въ долинѣ, что называется, горитъ на тѣлѣ: на вершину я взошелъ совсѣмъ оборванцемъ.
Я не подверженъ головокруженіямъ, пропасть не пугаетъ меня, но, тѣмъ не менѣе, чувствую себя отвратительно: сердце такъ бьется, словно хочетъ разломать грудную клѣтку; кровь колотитъ въ виски, шумъ въ ушахъ, предъ глазами — нѣтъ-нѣтъ, и полетятъ черныя и зеленыя мушки. Страстно хочется вернуться съ высоты назадъ, въ долину, но на тропинкѣ нельзя повернуться, и я мучительно думаю: когда же будетъ конецъ этому! Мы крадемся по карнизу всего пять-шесть минутъ, а мнѣ кажется, будто мы идемъ уже цѣлые часы и прошли цѣлыя версты, и десятки верстъ еще предъ нами. Ни одинъ изъ насъ не говоритъ ни слова, только Сюмонъ иногда шепчетъ: — Чкара! чкара! [1].
Шепчетъ — потому что звукъ опасенъ на этомъ обрывѣ: онъ обрушиваетъ вывѣтренный шиферъ. При всей своей любви къ сильнымъ ощущеніямъ, я начинаю находить, что сытъ ими по горло; довольно! До конца карниза, а вмѣстѣ съ тѣмъ и до плоской вершины Куросцери осталось еще порядочно. Сюмонъ на много опередилъ меня; онъ уже у цѣли: какъ я ему завидую! Вотъ онъ уже схватился за край обрыва, хочетъ притянуться на рукахъ…
Тутъ-то и случилась было большая бѣда.
Я видѣлъ, какъ рука охотника сорвалась съ захваченнаго имъ камня, какъ взвился столбъ пыли, и куча земли и кремней съ грохотомъ покатились въ долину. Я не успѣлъ еще ни вскрикнуть, ни разглядѣть, что сталось съ Сюмономъ, какъ крикъ хрустальщика Эстате, самаго задняго въ нашемъ шествіи: «хабарда!» [2] коснулся моего слуха, и я увидѣлъ, что по карнизу катится ко мнѣ одинъ изъ камней, оторванныхъ Сюмономъ. Камень былъ не изъ большихъ, такъ, съ ядро средней величины, но, прыгая рикошетами, онъ и летѣлъ съ силой ядра. Я не могъ ни дать ему дорогу, ни остановить его, ни перепрыгнуть черезъ него, ни сбросить его ударомъ ноги въ пропасть: каждое изъ этихъ движеній влекло бы за собой потерю равновѣсія и паденіе въ бездну… Оставалось выдержать ударъ камня. Но — если, уцѣпившись за выбоину, я и смогу выстоять на карнизѣ, то камень все же расшибетъ мнѣ ноги, и такъ или иначе, а мнѣ придется пропасть на этой неприступной вершинѣ, откуда трудно выбраться и здоровому, а гдѣ уже спастись безногому калѣкѣ!
Весь полетъ камня не могъ продолжаться больше секунды, но чего только ни вспомнилъ я за это время! Все, что было дорогого и хорошаго въ моей жизни, такъ и встало предъ глазами…
