Мне часто пишут разные люди о том, что надо, как им кажется, рассказать всем. Например: “Расскажи про то, как в России сложно получить обезболивающее”. Я не могу писать об этом подробно, так как не знаю деталей. А те, кто знал об этом подробно, увы, уже не смогут написать. Но я расскажу о том, о чем знаю точно. Рак, начиная с определенной стадии, сопровождается сильными болями – растущие опухоли давят на нервные окончания. В каких-то случаях это происходит относительно быстро, в каких-то – растягивается в мучительную эпопею.
К сожалению, существует немало форм рака, которые еще не умеют хорошо лечить. И есть много случаев, когда то, что умеют лечить, не успевают вовремя диагностировать. Тогда человеку предстоит умереть, мучаясь от невыносимой боли. Когда выяснилось, что мой рак плохо поддается лечению, я стал планировать самоубийство. Мне, как человеку, изо всех сил борющемуся за жизнь, не дано понять, как на такой безумный шаг можно пойти в обычной ситуации. Совершенно не понимаю, что может толкнуть на подобное ребенка. Для человека, который может жить и может исправлять что-то вокруг, самоубийство – невероятная блажь. Поэтому для себя я планировал его только как страховку от бездействия государства.
Недавно читал “ура-статью”, в которой чиновники хвастались, что в Москве открылся первый детский хоспис с палатами на четырех пациентов. Я еще подумал: четыре умирающих ребенка в одной палате – не это ли зовется адом? Недавно прочитал статью о девушке, которую заперли в СИЗО за амфетамин, который был ей нужен для обезболивания тяжелой врожденной болезни. Ей грозит тюрьма за попытку облегчить свои боли, а сейчас ее пытают болью в СИЗО. Таких случаев много, я знаю их не только из прессы. Поэтому в России – государстве, зачастую не знающем ни жалости, ни здравого смысла, – раковым больным иногда не остается лучшего исхода, чем думать о самоубийстве заранее.
В США будут обезболивать незаконного эмигранта, преступника, кого угодно – бесплатно, как только это потребуется. Тут раковому больному не требуется планировать самоубийство.
28 февраля 2013 года
Я хорошо запомнил свои ощущения от начального курса химиотерапии. У меня с тех пор их было множество, но в душу запало именно первое впечатление. Я его назвал так: “Эту реку надо переплыть”. Как-то, валяясь без сил после очередных капельниц, я вспомнил, почему в голове возникли именно эти слова.
Дело было в детстве. Был отличный солнечный день, и я пошел с отцом на речку. На самом деле я толком не умел плавать. То есть двигаться в воде мог, а отдыхать на ней нет. Нырять тоже не умел. И тут мне захотелось переплыть на другой берег. Мы с отцом, пока шли, обсуждали приемы спасения на водах. Как транспортировать человека в сознании, как того, который уже захлебнулся… И вот я предложил отцу переплыть реку. Он согласился, и все шло нормально, пока я вдруг не задумался: “А далеко ли тут дно, берег-то уже рядом”.
К этому моменту я изрядно устал, так что был бы рад встать на ноги. Я перевел тело из горизонтального положения в вертикальное. Дна не было. Я упал “свечкой”, ногами вниз. Хорошо помню эту картину: вверху за толщей воды остается синее небо. Внизу дно все-таки было, я смог оттолкнуться от него и выпрыгнуть наверх. Но находился в тихом ужасе, который сильно мешал сконцентрироваться: я понял, что сил перевести себя в горизонтальное положение и продолжать плыть у меня уже нет. Правда, рядом находился человек, который только что мне рассказывал про приемы спасения на водах и в отличие от меня умел хорошо плавать. Но то ли он не понял размеров бедствия, то ли нашел в этом оригинальный воспитательный аспект, то ли еще что. Но я так и прыгал до берега, отталкиваясь от дна из последних сил, глотая воздух и с ужасом погружаясь обратно в воду. Зато у меня осталось это чувство: если начал плыть, у тебя нет возможности соскочить посередине. Реку придется переплыть всю.
Именно такое чувство вызвала у меня химиотерапия, вернув меня к давнему детскому ужасу: я тону, у меня нет сил, но я должен добраться до берега. И когда невозможно было есть из-за тошноты, жить с головной болью, такой, что не было желания ни сесть, ни открыть глаза, я “переплывал” свою первую химиотерапию. Рядом были врачи, родные люди. Но никто из них не мог переплыть эту реку за меня.
